— Кузьма! — слышен умоляющий голос.
Но он не поворачивает головы.
Вера Даниловна сидит в стареньком кресле и вяжет. Тонкие прозрачно-бледные пальцы ловко орудуют спицами.
— Тебе нельзя волноваться. — Бросает на него лишь один взгляд, и в нем все, с чем прожита долгая жизнь.
— Нет, только послушай, что они пишут! — ткнул пальцем Кузьма Петрович. — Сначала все словно бы и по-человечески. А потом: «Ушел от нас в расцвете сил…» Как это ушел? Сам взял и ушел? Умер от пустякового гриппа? От насморка?.. Какое кощунство!
— Что теперь говорить, — вздыхает Вера Даниловна. И сразу у нее вырывается чисто по-женски: — Боже, какой он был красивый! Молодой бог!
Кузьма Петрович с досадой смотрит на нее:
— Вера…
— И все мы были молодые. Боже, какие мы были молодые…
Эти слова бьют в сердце Кузьмы Петровича. Он отходит к окну. Жена, которая кажется еще меньше в глубоком кресле, смотрит на его костлявую, сухую фигуру, вырисовывающуюся на фоне пронизанного солнцем окна, и тайком вытирает слезинку…
— Молодые… — раздумчиво говорит он. — Все было молодое.
Они замолкают. Сколько обо всем этом говорено-переговорено!
Каждый раз в этих разговорах и горечь, и радость. То, что они видели, никому не перечеркнуть.
Все было молодое. Революция была молодой. Шквальный ветер. Сабли наголо. Он шел — высокий, стройный. Голос — тысячи замирали. Верно, молодой бог. И я рядом с ним. Рядом с ним. Теперь, если б посмотрел на себя той поры, сказал бы: «Мальчишка!..» Ромб в петлице и три фронта, и три раны, а все-таки мальчишка, всего двадцать четыре за плечами. А сам командир лишь чуть старше… Когда это было? Отгремела гражданская. Но и потом, потом они тоже были молодые, и сколько, сколько из них так навсегда и остались молодыми. Не поседели, не пополнели, не вставили сверкающе-белые зубы.
Он круто отвернулся от окна.
— Кто-нибудь звонил, Вера?
— А-а… Та, как ее? Вулкан энергии, и каждый раз напоминает, что она вступила в комсомол в тридцатом году. Сколько же ей? О-о, немало…
— Что ей надо? — уже нахмурился Кузьма Петрович.
— А-а… Просила прийти в семь. Что-то там… в домкоме.
— Домком… Уже сто лет так не говорят. Теперь — жэк.
— Какая разница?..
— Опять что-то выдумала? Ей только дай позаседать.
— Столько наговорила, что я и не разобрала. Очень просила. Без тебя — катастрофа.
— Естественно. Сто катастроф…
А все же ему приятно. Кто-то там ждет его.
Кузьма Петрович поднимает с пола газету. Всматривается в нее отчужденным взглядом. Кладет возле стола.
— Я напишу письмо.
— Опять будешь нервничать? Сколько ты уже писал…
— Еще напишу. Тысячу раз буду писать…
— А что с того?
— Пускай каждое письмо прочтет хотя бы десять человек. И то хорошо. Пускай положат в архив. Через двадцать, тридцать лет…
— О боже! Опять через двадцать, через тридцать! Люди ведь не вечны.
— Ничего. Люди не вечны, но у них есть дети.
— Вот и пиши лучше детям. Сегодня мне снилась Марийка и мальчишки.
Она начинает рассказывать свой сон. Кузьма Петрович не слушает. Что ж тут особенного? Бабушке приснились внуки. Какое это имеет значение? Главное — не молчать. Он напишет, еще кто-то напишет. Пусть даже один человек прочитает. И то хорошо. Письмо положат в архив — в какой-нибудь ящик, но мысль в ящик не упрячешь.
Он лучше многих других знает, как медленно ползут и как быстро несутся десятилетия.
Кузьма Петрович берет школьную авторучку и смотрит на перо.
— Ты упрямый, Кузьма, — качает головой Вера Даниловна.
— Именно потому и живой.
Она продолжает качать головой.
— До чего ж настырный!
Он поднимается, делает три шага к ней.
— Хочешь, чтоб я молчал?
Они смотрят в глаза друг другу. Сколько можно сказать, напомнить одним взглядом! В ушах звенит: «Какие мы были молодые!»
— Пиши, — говорит она и проглатывает застрявший в горле твердый комочек.
Три спички сломала товарищ Побигай, прежде чем задымила сигарета. Вместе с клубами дыма из ее рта выпархивали стайки слов. Клубы медленно становились прозрачными, таяли в воздухе. Слова вылетали с молниеносной быстротой, чтоб уступить место другим, еще более нетерпеливым.
Они сидели в просторной комнате жилуправления. Моторнюк за столом. Корж возле окна. А Кузьма Петрович Нечай — возле самых дверей, на первом же стуле у стены.
Они почти не знали друг друга. Дома новые, недавно заселенные. Встречались несколько раз на собраниях. Здоровались во дворе, на улице. Вот и все.
И товарищ Побигай — так звали ее все — тоже была из новых жильцов. Но знала всех. Была высокая и худая. На решительном лице как-то неуместно чувствовали себя ее грустные и кроткие глаза.
