— Комбрига Шмидта? Он был моим другом. — Нечай вопросительно взглянул на Коржа.
— Я прибыл зеленым лейтенантиком в танковую бригаду, которой он командовал в тридцать шестом, — сказал Корж. — Всего полгода с ним служил…
Он замолчал. Ему показалось, что Нечай хочет что-то сказать. Но тот молчал. Папироска погасла. Он снова прикурил ее. Потом резко сказал:
— Пора домой! — и двинулся к двери.
За ним, сжав зубы, шел Корж. И с каждым шагом от ступни больной ноги и до висков его пронизывала длинная раскаленная игла.
— Опять ты пришел какой-то… растревоженный… — Коржиха посмотрела на мужа. — Что случилось?
— Ничего.
Все. Расспросы ни к чему. Сам скажет. Не сегодня. Может, и не завтра. Скажет. Такое уже бывало. «Ничего». Это значит, что внутри у него все клокочет. Должно перекипеть.
А пока что пить чай молча. А еще лучше — сделать вид, что ничего не случилось, рассказать о новых соседях, о кулинарном магазине. Очень хороший магазин открыли за углом. Ты не заметил? Ходишь этой улицей и не видишь?
Она прекрасно знает, что он не слушает. Но знает и то, что мягкий, спокойный голос действует словно теплый июльский дождик. Хочется подставить лицо. Хочется слизывать с пересохших губ душистые капельки.
Ночью он не спит. Рука его осторожно шарит — ищет что-то на столике. Валидол? Коржиха все слышит. Но молчит. Не отзывается. А то он еще больше разнервничается. Будет упрекать себя, что разбудил ее. Надо подождать. Так лучше… Она дышит ровно, сонно. Надо подождать. Скажет. Завтра. Послезавтра. А может, и через неделю. Скорей бы! Она знает, сколько терзаний доставляет ему это молчаливое кипенье. Вздохнула вдруг и притаилась. Почувствовала, что он прислушивается. Опять стала дышать ровно, сонно. «Ой, глупенький мой, я все-таки хитрее тебя…»
Ничего, скажет. Раскроется еще одно проклятое «ничего».
Надо ждать.
Нечай долго сидел в старом, вытертом кресле и смотрел в темное окно. Млела левая рука. Сердце словно сжимало шершавой ладонью.
Он вышел на кухню, вернулся с грелкой.
— Может, вызвать врача? — забеспокоилась Вера Даниловна. Она уже улеглась.
— Не надо, — как можно равнодушнее сказал Нечай. — К ненастью, должно быть… Всегда так.
Увидел ее встревоженное лицо в мелкой паутинке морщин. «Постарела, постарела Веруха. И становится все меньше и меньше…»
Жизнь казалась безмерно долгой. Она уходила в такое далекое прошлое, что просто не верилось: «Это я?» Он много походил по земле, как и надлежало воину, лесорубу, землекопу. Человек идет — рядом тень. Иногда она бежит трусцой сзади. Порой выскочит вперед, путается под ногами.
Судьба подарила ему богатую память. С таким сокровищем бывает нелегко. Та толща времени, сквозь которую он прошел, оставила на памяти тысячи зарубок, и если у другого сохранилось все лишь в общих контурах, то перед ним вся глубина времени казалась прозрачной — мог вспомнить каждую встречу, каждый день. Во всех трех беспощадно отделенных друг от друга частях жизни. Тогда. Потом. Теперь. Три потока, разрывая плотины, должны были слиться и не сливались. «Какие мы были молодые» — это тогда. Тень от тучи и горечь — потом. И вот теперь…
Откинул прочь грелку. Почувствовал в себе удивительный прилив сил. Ходить по земле! Выйти сразу же на улицу… Жаль, Веруха встревожится. А то вышел бы сейчас же, как в молодости. И до утра! Ходить, разговаривать, спорить. Как тогда! Эх, постучать бы этому молодому. Как его — Лукашенко! Какое открытое лицо! Наверно, он, чертяка, тоже любит бродить ночью, пока ноги не загудят.
Петр Николаевич Моторнюк громогласно возмущался. Он стал такой красный, что жена перепугалась до слез.
— Петро, Петя, успокойся. На кой бес это тебе? — размахивая руками, квохтала она. — Плюнь! Никаких дурацких заседаний! Делай людям добро, а они тебе вконец нервы истреплют. А ты тоже… Как ребенок! Или думаешь всех хулиганов исправить? Сколько раз я тебе говорила! Береги здоровье…
А он обижался. Он жаловался. И становился все краснее.
Уложила в постель. Поила каплями.
— Может, вызвать «скорую»?
— Вызывай, — слабым голосом сказал Моторнюк.
Жена бросилась к телефону.
Он лежал неподвижно, уже сам испуганный, прислушивался и посматривал на часы.
«Скорая помощь» прибыла через полчаса. Очень бодрая и уверенная в себе доктор пощупала пульс, послушала сердце, измерила давление. Медсестра приготовила шприц.
— Сделаем укольчик, — еще более бодрым голосом сказала врач. — Главное — не волноваться. Немного подскочило давление. Хорошо было бы полежать день-другой.
Она села на краешек стула, и теперь, когда на нее упал свет, можно было увидеть ее смертельно-усталое лицо.
Моторнюк проводил врача сердитым взглядом.
— Укольчик… Вот и вся медицина?
— Успокойся, только успокойся, — умоляла жена.
Он заснул. Ночью ему приснился Нечай, который то и дело повторял: «А вам не приходило на ум, а вам не приходило на ум?..» Потом доктор сама колола ему руку и повторяла голосом жены: «Успокойся!»
