— Так вот, вы теперь в курсе! — закончила она свое выступление. — Какие будут вопросы? Да что здесь спрашивать, если все как на ладони. Надо с ним поговорить, а кому? Я в тридцатом в комсомол вступала. В мой партийный стаж не одного, а двух таких мальчиков уложить можно — от пеленок до сегодняшнего дня. Ясно? Что они видели, что они знают, эти мальчики, спросите меня. А я вам на это скажу: ничего они не видели, а знают все! Вот тут и проблема, а как ее решить, а? Разве мы так жили? Мне нечего вам об этом рассказывать. Мы знали одно: «даешь!» Штурм, план, классовый бой — а все остальное потом. Разве не так? Сами знаете, не буду вам тут вечер воспоминаний устраивать. Могла бы с ним сама поговорить? Могла бы. И не таким рога ломала. Но я вам на это авторитетно скажу, что тут нужна для разговора не я, а мужчина. Вот вам и равноправие, а? — Товарищ Побигай хрипло рассмеялась. — А почему? А потому, что бабий разговор он и дома слышит. С малых лет. О-о… А теперь подождите минутку, я его приведу. Он тут, голубчик, в тридцать восьмой квартире. Вопросов нет?
Она раздавила в пепельнице окурок и вышла, наклонив седую голову в дверях.
— Гм… Боевая! — с похвалой сказал Моторнюк. — Комсомолка!
Помолчали. Потом Корж произнес:
— Я сначала думал: ходячая шпаргалка. А знаете, как ее дети любят?
Нечай сидел, смотря прямо перед собой. Опять подал голос Моторнюк:
— Детвора… Крик, шум. А дисциплинка?
Грохнули двери. Вошла товарищ Побигай. За ней — высокий юноша. Лет двадцати. Может, с хвостиком. Он снял маленькую кепочку, пригладил коротко стриженные волосы. Тихо поздоровался.
— Ну вот, товарищ Лукашенко, проще говоря — Яков, а еще лучше — Яша. Тут сидят наши ветераны. Три полковника пришли с тобой поговорить. В общественном порядке, ясно? Так вот, уважай и понимай. Эти люди много видели, пережили, не грех и поучиться, а? Послушай и подумай, Яков.
— Садитесь, — сказал Корж.
Лукашенко смущенно потоптался на месте. Взял стул и поставил его в угол.
— Попрошу сюда, — Моторнюк указал на середину комнаты.
Лукашенко, словно не понимая, посмотрел на него и пододвинул стул на шаг ближе.
— Так-так… — постучал пальцами по столу Моторнюк.
Нечай вглядывался в лицо Лукашенко. Оно показалось ему знакомым. Нет, не мог он знать этого паренька, не мог. Но не впервые мучило его такое ощущение. Десятки лиц казались знакомыми, ведь рядом с ним прошли тысячи и тысячи, только когда это было! Жизнь его как бы распадалась на три части, и за каждой из них — провал. Попробуй угадай. Тогда, потом или теперь?
Корж тоже смотрел на Лукашенко. Сколько таких — да где там! еще моложе — падало у него на глазах. Приходили другие, гимнастерки висели на плечах как на вешалке, из кирзовых сапог торчали тонкие ноги. А назавтра — в огонь, а послезавтра — похоронка.
Моторнюк заерзал на стуле, кашлянул. Корж посмотрел на него и, неизвестно почему, почувствовал желание заговорить первым.
— На каком заводе работаете?
— Станкостроительный.
— Учитесь, товарищ Лукашенко?
— Кончил техникум. Я электрик.
— Отец, мать?
— Мать.
— На войне? Я об отце.
— Отец уже после войны умер. Раны.
Моторнюк снова заерзал.
— Так-так. С лирикой покончили? Тогда ближе к делу. — Он постучал пальцами по столу. — Что вы там не поделили?
Лукашенко отшатнулся назад. Взгляд его с удивлением уставился на Моторнюка.
— Я вас не понимаю.
— Видите? — Моторнюк громко вздохнул. — Видите? Он, бедняга, не понимает… Скажи спасибо дежурному. Не милиционер, а душа-душенька… Другой составил бы протокольчик. И постригли бы. Хоть ты и так стриженый. И пятнадцать суток с метлой. Порядочек. Тогда понял бы. А тут нашлась милицейская душа-душенька, пальчиком погрозила — и на общественность, на наши плечи. Кругом хулиганство! Тебя учат, воспитывают, а ты…
— Никакого хулиганства я себе не позволял, — тихо сказал Лукашенко. — Но прежде всего… Я вас впервые вижу.
— Ну и что? — откинулся на стуле Моторнюк. — Что с того?
— Почему же «ты»?
Моторнюк шевельнул губами, ловя воздух. Глаза его с изумлением смотрели на Коржа и Нечая: вы видите, что творится?
Нечай сидел с каменно-серым лицом и, казалось, ничего не слышал. Корж с интересом смотрел на Лукашенко.
— Нам рассказала товарищ Побигай, — сказал он. — А может, лучше вы сами объясните, что там произошло?
— А ничего, собственно, не произошло, — Лукашенко покраснел, встретился глазами с Коржом и сразу зачастил.
Да. Они вышли из кино. Он с девушкой и товарищ. Шли и спорили. Насчет фильма. Ну и насчет разных других дел.
— Например? — вставил Моторнюк.
Лукашенко не повернул головы.
— Потом товарищ попрощался. Мы подошли к ее дому. И тут из-за угла вышел этот… тип. И сказал девушке… грязное слово.
— Ну и что? — подал голос Моторнюк. — Он слово, а ты… вы в зубы?
— Нет, не в зубы. Я его попросил удалиться.
— Что дальше?
— А он… как из помойной ямы.
— Что значит «из помойной ямы»? — строго спросил Моторнюк. — Грубости допускаете. Всякие циничные выражения. Ну дальше.
— Я ему дал пощечину.
— О-о! — Моторнюк поднялся. — А как это называется? Ру-ко-при-клад-ство! Он слово, а ты… А вы в морду.
Лукашенко молчал.
