Было прохладно и очень солнечно. Под ногами шуршали опавшие листья. Окна высоких каменных домов, непривычных для их глаз, сияли стеклами; с лотков торговали яблоками и помидорами. Скверы с поздними уже цветами на клумбах пестрели яркими красками, Было много людей. И в трамвайных звонках, в шелесте автомобильных покрышек, в шорохе двигателей, в гомоне человеческих голосов, во всем, что было вокруг, ощущалось щедрое, устойчивое, материковское солнце.
Он надел тужурку. И готов был ехать, но Артемьев еще не звонил, а сам он не хотел вызывать машину. Он стоял у большого окна в парк, заложив руки за спину. Поля тихо шелестела за спиной, убирая со стола.
— Что поделаешь, уже…
— Я? — словно машинально переспросил Поплавский. — Я летал в сводном полку.
— Вот, полюбуйся. Здесь речь идет о боях на Красной Пресне, — сказала она, протягивая через плечо две полосы гранок. — Уже вторая корректура. Полюбуйся, я там отчеркнула…
Полковник вышел с узла связи, приказал своему начштаба отставить подготовку к перелету.
Штоков снова внимательно посмотрел на Алексея Ивановича.
И тон ее голоса, и все в ней не оставляло ему надежд. Первое, что плеснулось в мозгу: «Так долго меня не было. А она! Чертовщина». Это было похоже на пощечину. Он помолчал, заставил себя успокоиться и сказал:
Волков сходил на кухню. Иванов был там. Мараковал насчет завтрака. А может, просто не умел ложиться рано.
Нелька, сама того не зная, задела что-то в Ольгиной душе. Если не больное, то что-то тревожное. Нелька, видимо, заметила это и сказала тихо:
Целые сутки потом Алексей Иванович приводил в порядок свои мысли. Посреди текущих дел думал и о том, как станет разговаривать со Штоковым. И, наконец, собрался…
Комиссия и сопровождавшие ее военные и промышленные руководители, среди которых был и Волков, медленно двигались вдоль этого затаившего мощь огня строя.
— Мне трудно ответить вам, — с расстановкой сказал Штоков. — Да и не смогу я всего сказать. Не умею… Но вот…
Родители Коли жили в военном поселке. У них был аккуратный домик без ограды, с жиденькими поздними цветами, мерцающими в полутьме у крыльца… Дверь была открыта, и Меньшенин вошел. В кухне перед столом невысокий мужчина что-то мастерил из дерева. Мужчина был рыжий, и на нем была гимнастерка без ремня, с закатанными рукавами и с мягкими погонами старшины. На кухне горел яркий свет. Из полутемной комнаты справа доносился шелест женского голоса, видимо, там укладывали спать ребенка.
В десять утра пришел Поплавский. Нужно было идти в штаб округа. Ничто в облике полковника не было необычным: так же подтянут и удобно одет, безукоризненна фуражка и сапоги. И лицо — обычно строгое, и глаза, как всегда цепкие, словно он наблюдает, отмечая про себя все, что видит. Но Стеше показалось, что и он трудно провел ночь, словно решаясь на что-то очень важное, и теперь решился. И ничто этой его решимости не изменит.
— Приказано передать, чтобы вы поставили в известность, когда я улечу отсюда. Он подтвердил неделю… что вы дали мне.
— Да я не о том. Просто интересно.
Зимин внимательно поглядел на него своими суровыми до отрешенности глазами и серьезно сказал, указывая рукой на низенький, продавленный диван:
«Что я буду делать, — подумала она, — когда он уедет. А ведь он скоро уедет». Она улыбнулась Меньшенину все той же беспомощной и счастливой улыбкой.
— Разрешаю лететь с нами, — насмешливо сказал Волков, оглядывая капитана. — Вещички-то, капитан, уже небось в машине?
После того как она съездила в деревню, как повидала Сережку, побродила по околицам, решение писать портрет Ольги окрепло. Теперь, когда она вспоминала ее, то видела не ее самое, а портрет. Нелька представляла ее себе так, в белом свитерке и в черной юбочке, на стуле, чуть поджав ноги в чулках и туфельках, и одной рукой Ольга будет опираться о край стула, а вторая рука должна свободно лежать на коленях с чуть вывернутой вверх ладошкой. Но главное — лицо: огромные Ольгины глаза и чуть усталый рот, — словно после дежурства. Только фона она еще не видела. Как ни придумывала, как мысленно ни располагала пятна позади фигуры, не видела. Для этого надо было найти Ольгу.
— Почему? — спросила она.
— Прости, мама. Я не то хотела сказать… — И тут она воскликнула: — Мамочка, милая… Да что ж это с тобой?! Тебя там не подменили?!
— А потом появилась ты… Стешка, Стешка… — Мария Сергеевна покачала головой. И она впервые назвала Курашеву «Стешкой», а не Стешей. — Ты там жила и живешь, а я увидела тебя и не знаю, отчего вдруг точно узнала: нельзя мне жить, не видя людей в лицо, подробно, как тебя.
Мария Сергеевна повела рукой, показывая комнату. Она показывала большее: свою жизнь здесь. И Стеша поняла это. Она серьезно и просто смотрела со своего места на Марию Сергеевну, стоящую у окна.
— А что я должен говорить? — ответил он, чуть нажав на слово «должен»…
Поплавский тогда вышел из машины и медленно, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, пошел к океану. Зачем-то подобрал камешек.
— Отдыхай, — и вышел.
— А тебе идет. Ребенка тебе надо, деваха. Пора.
