— Ну что — будем садиться?
Валеев сел в машину и уехал, предложив предварительно развезти по домам всех, кто того пожелает. Но Зимин, а потом Жоглов отказались. Они вдвоем вышли на улицу и пошли по асфальту.
Ее Волков только что улетел на дальний аэродром, и она была грустна. Но к этой грусти примешивалось еще и чувство свободы — тонкое-тонкое, похожее на холодок. Теперь уже ничто не погонит ее после работы скорее домой, отдохнет душа. Она знала в себе, что любит иногда проводить мужа — пусть в трудную, но не очень долгую поездку; и вот эта возможность увидеть в его отсутствие его и себя словно со стороны питала ее чувство к нему.
Волков словно физически почувствовал тяжесть ответственности, которую нес на своих узких плечах маршал и которую, возможно, теперь понесет он.
— Это трудное дело. Я не могу тебе объяснить. Я сама плохо знаю. Но если о любви — нет. Я его уже не люблю.
Санитарочка, затянутая, словно ликерная рюмочка, в белый халатик, принесла чай и ушла.
А Мария Сергеевна сказала:
И тогда Минин хрипло сказал:
И теперь надо было Курашеву лететь в штаб округа за орденом.
— Завтра очень серьезная операция. В госпитале. Я пройдусь.
Она лежала на спине, закинув руки за голову. И потом повернулась и посмотрела на Витьку. Он любил спать на животе, обхватив подушку руками. Она смотрела на него и понимала, что всегда будет благодарна ему за его терпение, за то, что он дал ей опору в трудную минуту. Но никогда она любить его не сможет. А он не спал. Он открыл глаза и вдруг рывком сел в постели, привычно нашел сигареты на столике, закурил:
Она остановилась и потом медленно, держа руки в карманах халата, подошла к столу, за которым он сидел.
Говорила она негромко и медленно. Несколько раз ей пришлось уходить: укладывала Ирочку, мирила ребятишек в детской комнате, ходила к Людмиле узнать, как там Сашок — помнила о нем. Мальчишка был в трудном, самом трудном состоянии — оживала приглушаемая всеми средствами боль. Это же была страшнейшая рана. Ольга вспомнила ранорасширитель — ведь работали им, раздвинув ребра, деформировав всю грудную клетку…
Светлана подошла к фотографиям. Что-то давнее-давнее задело ее сердце. Теплая волна поднялась к глазам и отхлынула, оставляя после себя чистоту и тихость. Она увидела мастерового с твердыми скулами, в косоворотке, в кожаном пиджаке и в кожаном картузе, надвинутом строго по самые брови, и рядом с ним — прислонившуюся к его кожаному литому плечу слабую светлую головку с открытым, словно вопрошающим взглядом. Это были ее дед, отец ее отца, и бабушка, вот эта самая старушка в далеком шестнадцатом году. И Светлана вспомнила, что когда-то ей рассказывали в этом доме о ее деде, рассказывали так, точно он вовсе и не погиб в ополчении в сорок первом году на Волоколамском шоссе, а жил здесь все время и просто лишь был сейчас на работе. И Светлана вспомнила, что она так и звала своего деда — Мастеровой. И вспомнила, как отец ее рассказывал сказки про Мастерового. Не про зайцев и медведей, а про Мастерового, спокойного, сильного, справедливого человека.
— Наташа, приведи себя в порядок и поешь. А потом уже все остальное.
Врач пожал плечами.
Витька усмехнулся.
Нелька постояла мгновение перед холстом, потом легла на тахту, закрыла глаза. Через несколько минут она открыла их и словно впервые увидела свою работу. «Все, — подумала она. — Все. Я ее все-таки написала».
— Давай, Вась. Ни пуха ни пера. Давай.
Ей было тихо и легко: выговорилась. И она подумала, что одно открытие такого человека оправдывает ее поступок.
— Пусть все уйдут… Вот, видишь… Ты дал много… Три недели… Три дня… Не надо врать. Надо — правду. Всегда…
— Почему же ты смотришь на меня так?
— Ерунда — всего год или полтора. — И потом Нелька уже тихо добавила: — А в общем, ты права.
— Вы думаете, я люблю оперировать? Знаете, когда я вижу в аспиранте эту всепоглощающую жажду — оперировать, оперировать, оперировать, меня берет оторопь и мне делается не по себе. Врач — это больше, чем хирург. Я — врач. И надо мне было дожить почти до старости, чтобы понять эту простую истину. Не умом — умом-то я ее принимал давно. Но чтобы исповедовать… — Он хотел добавить, что такое же точно он нашел в ней, что это очень важно для него, для работы, но он не сказал этого: она понимала его и так.
Аэродром одну за другой принял две машины. Истребители заходили как раз с той стороны, где была Стеша. Они пронеслись со свистом и шелестом, оставляя после себя запах газов, горелой резины и перегревшегося полиэтилена.
— Ничего, Мария Сергеевна, просто мы здесь. Все здесь. Мой за орденом прилетел… Вот я и решилась… Извините, просто вспомнила все и решилась…
Курашева не ответила сначала, глядя светлыми, почти обесцвеченными глазами в большеглазое, взволнованное и очень искреннее лицо Марии Сергеевны.
— Хорошо, — сказал генерал. — Я поеду с тобой.
