Он вспомнил свой первый ночлег, когда всю ночь просидел, подремывая время от времени, словно проваливался, и огромное, все в звездах, крупных, молодых, темное-темное, какое-то густое небо. И тогда впервые в его душу проник ужас.
— Может быть, ты и права… — после паузы сказала Нелька.
«Сколько их было там?» — подумал он и мысленно пытался сосчитать. Он спросил об этом Рыбочкина.
Меньшенин некоторое время глядел себе на руки. И он не замечал, что она все еще стоит. И тогда она сама села в кресло напротив него, где только что сидел Арефьев.
Тот первый секретарь уехал. Его сменил нынешний. Он оказался совершенно иным, хотя было у них что-то общее. Это общее определялось, очевидно, уже не столько их чисто человеческими чертами, сколько общественным положением обоих и ответственностью.
— Хочу понять, что с тобой произошло.
Потом он открыл грудь Аннушки и стал слушать, подолгу задерживая фонендоскоп на одном месте.
Он засопел сбоку, но ничего не ответил. Потом, спустя некоторое время, сказал тихо:
— Милая ты моя девонька, — дрогнувшим голосом произнесла мать и прижалась своим мокрым лицом к лицу Светланы. — Это очень хорошо.
Климников слушал и волновался, время от времени потирал ладонью влажные от слабости черные волосы на затылке. Когда он был здоров, он, волнуясь, ходил по кабинету, резко останавливаясь, упруго покачивался на носках, то закладывал руки в карманы, то вынимал их и потирал вот так же волосы на затылке.
В кабинете главного врача госпиталя она застала женщину в кожаной с чужого плеча куртке. Женщине много не надо, чтобы понять другую женщину. Та, что была в кабинете и смотрела прямо перед собой светлыми твердыми глазами, была нездешняя. Ни следа краски на бледном утомленном лице, морщинки у рта, и только соломенные волосы были ухожены, отливали металлом, но и те были схвачены наспех. Точно женщину эту оторвали от каких-то очень будничных дел.
— Сегодня не читайте. Завтра… Завтра, пожалуй, уже будет можно. Да, — снова повторил он, — завтра будет можно. — И протянул Алексею Ивановичу рукопись.
«Ну, — усмехнулся Волков, — Артемьев будет доволен».
Она стояла, разглядывая холст, и на лице ее возникло холодное, жесткое выражение. Это мгновение повторялось каждый день утром, но оно имело важность, которая самой Нельке представлялась бескрайней. Войди сейчас кто-нибудь, окликни ее, ей показалось бы, что будет испорчено все. И утро, и весь день, и жизнь вся.
— Во-первых, — сказал Волков, уже отдав приказание связаться с госпиталем, — не понимаю, при чем тут ты, а во-вторых, так эти вещи не делаются. У вас есть главврач. Или кто-нибудь другой.
Все Поплавский отдал армии. И прежде не часто задумывался, почему он живет в армии так, а не иначе. Странно, но именно это несчастье и этот подвиг в его подразделении, слившиеся в одно неразрывное событие, заставили его сделать то, чего он не умел прежде, а вернее всего, не любил, заставили «теоретизировать». Он всегда, когда встречался с каким-нибудь умником, относил к нему этот, в своем внутреннем употреблении иронический, глагол. Он вспомнил войну. Почему командир полка оставил его прикрывать отход армии, а никого другого — его, майора Поплавского, человека, которым дорожил.
Потом он, ступая босыми ногами по чистым и теплым половицам, подошел к окну и открыл его. Дома никогда не замазывали окон на зиму, — это он помнил. На улице было тихо и совершенно безветренно. И, наверное, от этого холодный воздух только прикасался к его лицу, к его груди и плечам, он почему-то не тянул вниз, к ногам, и медленно входил в комнату.
Она думала — Фотьев станет ругаться или нахамит, но что-то в нем померкло, и он сказал:
Но этого он сказать не мог. Комок в горле не дал, неясно откуда идущие обида и злость.
Алексей Иванович, впрочем, не злоупотреблял своим положением. Ему просто доставляло высокое счастье ощущать себя прочно связанным с рабочей массой, с заводскими заботами. Это придавало всей его жизни необходимый смысл и вдохновение.
Никитин — этот долговязый старший лейтенант с мальчишеским голосом — впервые попадал в такую обстановку. Случается же — за три года службы «перелетал» почти со всеми летчиками и ни разу не ходил на реальную цель. Курашеву были понятны его радость и взволнованность. И он грустно усмехнулся: вспомнился Рыбочкин. Невольно сравнил спокойную, почти крестьянскую деловитость Рыбочкина с тем, что прямо кричало в голосе Никитина. А из эфира исчезли все голоса. Только треск и шорох.
— Долго… Чуть не всю жизнь.
Через несколько минут Иванов принес кофейник и чашечки. Оба они выпили по чашке молча, с наслаждением. Потом маршал пристально посмотрел в лицо Волкову.
И несмотря на то, что в его голосе звучали сарказм и горечь, Ольга повторила отчетливо с той же интонацией:
— Здесь — новый капитан. Ну, тот, что прилетел со мной. Пусть он летит с Машковым сейчас. Пусть посмотрит.
Через двадцать минут Нелька была готова.
