Она впервые отъехала от поселка так далеко, хотя давно ей хотелось этого. Она не высказывала мужу этого своего желания, он сам несколько раз обещал ей. И она думала, что когда он ездит на рыбалку, то именно рыбалка — чисто мужское занятие — тянула его сюда. А теперь она поняла — не только рыбалка, а и этот лес.
— Ну, хорошо, хорошо…
Мать, статная, крупная, ходила по дому степенно — ни слез, ни растерянности, словно так и надо.
Техники занимали в столовой ее правую половину, а в левой — ели пилоты, летно-подъемный состав. Вперемежку с полковниками тут сидели капитаны, старлеи и лейтенанты, и все такие же, как техники, темнолицые.
А Наташа все думала о Володьке. Ну чего особенного — шофер, младший сержант, сопляк? Она знала себе цену, хотя ей едва минуло шестнадцать лет. А вот мучил он ее всем своим существованием. С той самой поездки с отцом в полк. Чувствовала в нем какую-то тайну — словно два Володьки было. Один тот, что как влитый сидел за рулем автомобиля, а второй-то иной, изредка, когда удавалось ей подстеречь его взглядом — она захватывала его врасплох, и какое-то мгновенье видела его тем вторым, что скрыт от всех формой, приопущенными ресницами над прозрачными и очень широкими глазами.
Потом пошла в ванную. Нелька не любила ванны. Но она любила душ — крепкий, горячий, в любую жару горячий. Вода ревела. Потоки ее текли по целлофану, которым завешивала она ванну.
— Будешь доволен, капитан. А еще — посмотри столицу. Ты бывал в столице? — это спросил массивный полковник.
Они подождали, пока невысокий генерал с гермошлемом в руках впереди и высоченный, особенно рядом с генералом, подполковник сзади проследовали мимо, помедлили еще и пошли к машине.
Указка замерла в руках маршала. Он зорко поглядел на Волкова и усмехнулся уже совсем открыто.
— Чудак, — ответил Курашев. — Ну и чудак. Ты хочешь, чтобы они перли, не боясь получить по роже? Хороши же мы были бы! Гордись…
Меньшенин выключил экран. Одну за другой — но неторопливо — выкурил две папиросы, разглядывая волокна дыма. Потом пошел в ординаторскую:
Но отступить уже не могла.
Арефьев улыбнулся. Он все еще не сел после того как здоровался с нею, и сейчас, высокий, и стройный, насколько это возможно в пятьдесят с небольшим, возвышался за его спиной, откинув свою красивую и гордую седую голову.
Метрах в десяти от воды она остановилась: здесь было кострище и возле него лежала коряга. А река была широкая и шумела. Маленькие буруны кипели подле ее ног. Дно, видимо, полого уходило вниз. Время от времени обнажались макушки камней. В противоположный берег вода била сильнее, и то тут, то там крутой берег был подмыт, и в его зеленом покрове обнажалась темная земля, а некоторые деревья и кусты росли будто из воды.
Теперь она знала и Александра, и Риту, и детей их, и поле, словно сама она раскорчевала, распахала здесь землю, сама засеяла ее хлебом, сама научилась переходить вброд поле — из края в край. Словно Галка, Ольга, Лариска были ее детьми и она сама нарожала их.
— Ты не можешь полюбить плохого…
И этого было достаточно, чтобы он мгновенно, без перехода, включился в железный военный ритм. И ложился он спать так, словно завтра ему вылетать по знакомому маршруту.
— Учишь? Уже учишь.
В эту минуту у Волкова возникло неодолимое желание увидеть ее. Сейчас же, сию минуту, словно от этого должно было стать ясно, что станет с ним дальше, после войны. Он встал.
Этим летом она была с ребятами на этюдах в поле. Неделю жили в палатках, писали кое-что и кое-как, спали, купались, пели по вечерам модерновые песенки. А вокруг были поля, густые издали и прореженные вблизи, даже клок гречишный на пологом склоне старых холмов был виден. А дальше тянулись сопки — синие, нечеткие. И была еще проселочная дорога, где утопаешь по щиколотку в горячей ласковой пыли, и столбы электропередачи — все уже знакомое Нельке по прошлым временам. Но, пока полубородатые ее товарищи мазали этюды и ходили в село на танцы, Нелька не позволяла себе до поры до времени ни вдумываться, ни вспоминать. Ждала чего-то. Ей еще мешала странная, нехорошая какая-то любовь к Леньке Воробьеву. Ленька лез к девчонкам еще в школе и после школы, когда она уже училась в училище, и рассказывал ей, как все это было, не то хвастаясь, не то прося совета. И не замечал, как поющий соловей, что с ней происходит.
— Хорошо, — ответила Мария Сергеевна. — Но это ведь тяжело: завтра тебе придется работать весь день, и ты устанешь.
— Интересное дело у вас, — тихо сказал Меньшенин, — самолеты и небо…
— Без чего, без чего? — смеясь, спросила Мария Сергеевна.
— Знаете, Алексей Семенович, будь я на вашем месте, я бы оставила для каждого заслуженного генерала по самолетику — такому неторопливому — они от этого молодеют, — сказала Мария Сергеевна маршалу, идущему следом за ними.
— Прощай, Саша… Не сердись.
— За дочкой Саврасовой?
От нее пахло чем-то щемяще милым, знакомым. «Видимо, все дети пахнут одинаково», — подумала Нелька.
