Обойти всех не успели. По коридору вихрем неслась старшая сестра. Она искала Арефьева. И, завидев его высокую красивую фигуру, пробилась сквозь толпу врачей, потянула его за рукав халата. Она не назвала его ни по имени, ни по должности. Она просто и громко брякнула:
Волков всю ночь, как остался в своем кабинете на втором этаже дачи, так и просидел там на подоконнике до рассвета. Только один раз ходил в глубину комнаты выключить торшер, вернулся, открыл окно и снова сел на подоконник.
— Я позвоню вам, — сказал он, зная, что не позвонит никогда.
И разговор сначала у них был бессвязный и счастливый. Светлана держала мать под руку, ощущая, какая это энергичная, холеная и тонкая рука.
— Что это так пахнет?
Начальник штаба доложил, что к границе идет, по-видимому, «Валькирия».
Старушка целовала сухими тонкими губами морщинистый лоб ее отца, не замечая еще Светланы, они, наверно, тоже давно не виделись, но встретились привычно и спокойно. Светясь, словно она была прозрачная, бабушка вдруг увидела Светлану, за толстыми стеклами очков ее глаза были неестественно темными и большими. Она подошла ближе и посмотрела на нее снизу, придерживая копчиками пальцев очки возле дужки, и узнала наконец.
И то, что он ощутил в этот вечер, он не мог связать ни с одним конкретным лицом. Как бы много ни заняла в его жизни места эта удивительно светлая Мария Сергеевна, он не мог связать с ее обликом этого. Меньшенин всю свою жизнь близко стоял к основной трагедии бытия — жизни и смерти. Иногда прежде беспокойство охватывало его всего, и тогда он не мог работать, думать, писать, тогда в клинике (он знал это) говорили: «у шефа смог». Он знал это от Торпичева — тот, отвечая кому-то по телефону в его присутствии, произнес слово «смог». И Меньшенин тогда усмехнулся: «Смог так смог». Его «смог», в конечном итоге, был приступом тягчайшей тоски, когда возникало ощущение, будто все время едва слышно сосало под ложечкой, захватывало горло. Не хотелось двигаться и думать. Небритый и злой, в теплом, подаренном ему коллегами в Бухаре халате, который, в общем-то, он не любил, он бродил по огромной, почти нежилой квартире. Бесцельно трогал книги, подолгу стоял у окна — то у одного, то у другого, из которого был виден огромный, сверкающий на солнце купол оперного театра.
— Ну довольно, мать. Спасибо. Ребята с дороги. Отдохнуть им надо.
Мать, не выпуская из рук гребня, обернулась.
— Ах, да я вовсе не о том, Ольга. Я бы очень хотела, чтобы ты была сегодня со мной…
— Вы должны понять меня правильно, — сказал Меньшенин, глядя на нее. — Вы оба. А в общем, — он сделал паузу и нахмурился, — понимайте как хотите. Здесь никто, кроме меня, не сможет сделать эту операцию. Я один могу ее сделать. Но уже слишком поздно — один шанс из ста.
А еще, входя в ординаторскую, она беспокоилась, что Меньшенин и Арефьев тоже здесь. Но их не было. Видимо, Арефьев увел Меньшенина к себе в кабинет. Она тоже должна пойти туда, вместе с Прутко и с Мининым. Но ей еще нужно увидеть Анну, заглянуть в детскую.
Но, видимо, то, что заставляло его сердце биться с какой-то удивительной полнотой, окончательно пробудило и ее.
— Вали, вали отсюда! Ты! Что ты знаешь о жизни?! Тебя бы в мою шкуру. И из-за чего — из-за пьяного старика я гнусь здесь. — Он говорил это так, что Ольга неожиданно сказала:
Нет, это было не материнское, а большее. Если бы это было материнское, то она сорвалась бы с места, пошла бы искать Ольгу, чтобы все поправить или чтобы сказать ей о своем прозрении, помочь. Но такого желания у нее не было. А было такое глубокое острое понимание Ольги, что она видела мысленно сейчас ее лицо.
— Да, да, конечно, — сквозь слезы проговорила она. — Мы давно… Не обращайте внимания. Просто… Просто я… Ах, боже мой, боже мой…
Светлана тихо засмеялась:
Все, что было потом — собрание, разговоры в перерыве, ночное возвращение с первым секретарем и директором, который тоже поехал с ними, Алексей Иванович запомнил надолго. Перед глазами стоял судосборочный цех, корабли, лицо главного инженера. Лицо массивное, нос пуговкой, громадный, с залысинами череп — что тут помнить? А помнилось — такие особенные глаза были на этом лице: смотришь в них и понимаешь — человек видит вещи всерьез, такими, какие они есть. Вроде себя узнавал в нем Жоглов, хотя сам никогда таким не был. И он понял это, вспоминая. Понял, что в нем, когда он работал на заводе, было много суеты, а вот в главном инженере нет ее, этой суеты, точно он наперед знает все на многие годы. Алексей Иванович не смог бы рассказать, о чем он все это время думал и что было главным в его переживаниях. Только раз он вспомнил полотно Штокова — «Сорок второй» и оскорбился даже за этот цех, который он про себя мог бы назвать «Праздником труда».
«Нельзя, наверно, прожить две эпохи в авиации, — отчетливо подумал полковник. — А я живу вторую эпоху».
Он сказал, что далеко. Она не расслышала сначала. Но он повторил. Потом сходил к своему столу и вернулся с маленьким атласом.
Потом они легли спать в Светланиной комнате. Но уснули только перед рассветом.
