Под белым колпаком угадывался его могучий голый череп. Он опирался лбом на руки, словно закрывал глаза от света.
— Ну пусть, — сказал он после паузы, во время которой уже не думал о рентгенологе.
Алексей Иванович, чуть поостыв, думал: «Он берет меня с собой не потому, что хочет посмотреть, далеко ли я отошел от рабочего народа, а потому, что сложно сейчас на идеологическом фронте. Помогает мне?» Жоглов испытывал уважение к первому. Его умение видеть во всем суть и вовремя понимать ее обнаруживало в нем деятеля государственного масштаба. Работать рядом с таким человеком легко. Впрочем, Жоглов ясно сознавал грань, что разделяла их. Понимание взаимосвязи явлений, понимание сути событий к Жоглову приходило как-то вторично, через совещания и постановления, через изучение первоисточников и другие каналы информации.
— Прошу.
Командующий округом, генералы, офицеры штаба на время заслонили маршала от него. И если бы не мягкое и теплое плечо Артемьева, который все время был рядом, Волков почувствовал бы себя одиноким. Но Артемьев не отходил ни на шаг.
Ординаторская была полна врачей. Стоял гомон. Марию Сергеевну встретили возгласами и по-разному. На ее месте сидел Прутко.
Чувство, с которым Ольга ехала на работу и которое усиливалось по мере того как она приближалась к клинике, нельзя было назвать ни радостью, ни любовью — это было что-то светлое, тихое, просторное, от него и вокруг становилось светлее и просторней даже в дождливый день. Скорее всего, именно в дождливый день это предчувствие встречи с чем-то очень дорогим, важным, с чем-то очень своим наполняло Ольгу особенно ощутимо.
На получение документов хватило четверти часа. И Барышев сбежал к машине. Он с трудом отыскал ее среди множества таких же черных «Волг». Четверть часа отняло оформление выезда в «Украине». И когда все было сделано, Барышев вошел в телефонную будку.
Наталья знала всех маминых знакомых и всех иных, кто может вот так спокойно сидеть у них в доме — в доме генерала Волкова. И вначале это было сильнее ее. Но, увидев глаза сидящей перед матерью женщины, смутилась. Что-то в ее лице и во взгляде, а скорее всего в отношении к ней, к Наташе, было общее с обликом Володьки, каким он был в последнюю их встречу. И душу ей словно чем-то оплеснуло. Она гибла на глазах у них. Но они не видели этого, это знала только сама Наталья… А Мария Сергеевна сказала спокойно и от этого еще более жестко:
— Ну ты хотя бы представляешь, как этого добиться?
— Я действительно с облаков. Свет мой ясный, оставалось еще десять дней, а я уже больше не могла… Летел какой-то маленький самолетик до Узловой… И знаешь, даже часу не потеряла на пересадке. Тотчас был большой самолет.
Стоял прекрасный сентябрьский день.
Из тех, кто находился в той группе врачей на ступенях аэропорта, приятен Арефьеву был другой. Этого носатого, чрезвычайно быстроглазого, быстрорукого тогда студента, низенького, но с прямыми плечами штангиста Ваню Саенко Арефьев приметил еще несколько лет тому назад.
— Вас обидели!
Наталья спустилась вниз. И отец, выслушав ее, сказал:
— Ну что, Чаркесс, достали бы? — тихо оттого, что спазма стиснула ему горло, спросил Поплавский. — Достали бы, если бы она не отвернула?
А блины были уже готовы, и бабушка принесла их. Бабушка все говорила, говорила и ставила перед ними на стол масло, сметану, икру, накрытую чистой влажной тряпочкой. Она старалась делать это так, чтобы оказаться поближе к Светлане.
…Приборы не работали и в кабине у оператора. А высота убывала. И, как ему казалось, через секунду надо выпускать шасси. Посадочная полоса неслась на него неясная от волокон туманного выноса, растекавшегося над аэродромом. Уже не было видно ни неба, ни сопок слева.
— Ты понимаешь, Саша? Ты понимаешь меня?
Через полчаса сторожевик поднял Рыбочкина на борт. Он был мертв.
— Кержаки. Точно. Кержацкие нравы, — сказал парень.
А может быть, ему, контуженному и оглушенному, это лишь казалось, что поют птицы, а на самом деле все было тихо и мертво, и звуки жили только в его воображении, потому что он не успел еще отвыкнуть от того, что в июльский солнечный полдень обязательно поют птицы.
— Как это — ушла? — недоумевающе спросил Волков. — Замуж вышла?
— Жаль старика, Жоглов, хороший был старик, умный… Умирают человеки — ничего тут уже не попишешь и постановления не вынесешь.
— Серьезно? Что с ним? — встревожился Жоглов.
Старший достал флягу, взболтнул над ухом, почти не булькнуло — полна была фляга.
Потом вернулась Людмила.
— Го-с-с-поди, Светлана?! Света же! — Она растерянно оглянулась на Светланиного отца, словно искала подтверждения какой-то своей догадке, готова была к большой радости, но не решалась на эту радость.
— Стеша, хочешь, я покажу тебе свою клинику?
