Стеша погрустнела, но смолчала.
— Ты б, Василь Палыч, провел меня по людям…
На четвертый день колонна черных «Чаек» и зеленых армейских «газиков» двинулась к затерянному в степи аэродрому. Теперь уже танкисты, артиллеристы ехали последними, а летчики следовали за головной «Чайкой».
Необычное волнение перехватило горло Барышеву, и во рту было горько и сухо.
Поплавскому казалось, что хриплые, гортанные голоса пилотов он слышит прямо из рассвета. И ему было хорошо, покойно оттого, что он летит, оттого, что рядом с ним Курашев. Оттого, что рассвет простирался вокруг — вверху и внизу. Бок самолета, нацеленный на широкую полосу зари, отражал ее слабые лучи.
Он написал, не мучаясь и не выбирая слов:
На кухне замолчали. Потом Волков услыхал, как Людмила сказала:
И, когда они пошли рядом, она спросила:
— Если прилетят еще — я хотел бы сходить сам, — сказал он Волкову.
Барышев прервал ее.
И в тоне, каким она это произнесла, не было никакого отношения ни к нему, ни к кофе.
— Но зачем? Зачем же?!
— Курс… Высота…
Было уже утро. Даже сквозь электрический свет настольной лампы в комнату пробивались голубые сумерки, и за окнами шли поливальные машины и женщины из горзеленстроя уже негромко, но молодо разговаривали внизу о цветах. И он подумал, что успеет увидеть Климникова. Сейчас пять часов, а в девять он уже сможет пойти к нему. И пойдет. Пойдет, и они будут говорить, и Климников будет волноваться, потирая влажные, горячие от слабости волосы узкой от болезни рукой, и они, возможно, будут пить чай из пузатого больничного чайника.
Те сорок пять минут, которые возвысили его над родом человеческим, переродили и его самого. Он уже совсем не тот, каким улетал. И Светлана думала: никто этого не заметил, только она. Ни жена, очень похожая на нее, на Светлану, ни отец его, ни мать.
Стеша замешкалась в прихожей, Курашев вошел первым и замер. Он не знал, что должен делать. А на душе у него сейчас было просторно и чисто. Точно он надышался снега. И он смотрел на полковника так, точно ждал этой встречи и рад был видеть этого человека.
— Я завтра рапорт подам. О переводе в автобат…
— Хочешь — пойдем, и ты сама увидишь.
— Что — будет ли?..
— Идем на параллельных курсах, — сказал полковник своему ведомому.
Их разговор не походил на разговор генерала с командиром полка. Но после всего, что было здесь, Волков мог говорить с Поплавским так. Дорог ему стал этот человек, щемяще дорог. Никогда у Волкова не было брата, а тут сердце приоткрылось.
На сожженном, ровном, как стол, потрескавшемся от жары плато, где торчали редкие ломкие былинки, выстроились сверкающие свежей весенней зеленью танки, новые, необычные для глаза машины с длинными стволами пушек, с плоскими, словно растекшимися под собственной тяжестью башнями.
Приказ читал Понимаскин, Поплавский стоял чуть поодаль, опираясь на палочку, и смотрел на людей перед собой такими же точно глазами, как вчера за столом, когда решил, что пора ему уже уходить… Он никому еще не говорил, что и его самого вызвали в штаб армии, что там сегодня появился маршал. И что ничего хорошего лично для себя он не ждет от этого полета.
А если любил кого, так это сначала была мать и потом — Стеша, и тут он уже ничего не скрывал с первого мгновения и большой, голенастый, с морщинистым у глаз и у рта лицом и с молодой крепкой шеей, становился беспомощным и добрым — его можно было резать на куски, а он бы улыбался, щурясь и вглядываясь в лицо этой женщины. Но к полковнику — он иначе никогда не называл Поплавского ни вслух, ни про себя — он относился как к самому себе. И ему не мешало ни то, что тот — полковник, а он всего лишь застарелый капитан, ни то, что почти всю левую половину полковничьей тужурки занимали ордена. И приказы полковника, и его злословие, и постоянную едкость он воспринимал спокойно, точно сознавая: будь он на месте полковника, он поступил бы так же, сказал бы то же самое. Шесть лет он здесь, на Севере, и шесть лет полковник командует им. И Курашеву казалось, что полковник с незапамятных времен все полковник, все так же хромает и все те же ордена у него, и что и в войну он был таким же полковником. И Курашев знал, что полковник точно так же относится к нему. Не часто, а раз или два за лето полковник ездил с ним на рыбалку, когда шел лосось. Он приходил к Курашеву домой, садился, не снимая своей теплой летной тужурки, сидел, вытянув больную ногу, закуривал и следил одними глазами, не поворачивая головы, за тем, как Курашев, в коротковатом для него вылинявшем свитере, мослаковатый и сильный, собирал снасть, снося из домашней кладовочки то, что нужно было иметь на реке.
Потом он повернулся и пошел в глубину квартиры.
Генерал вошел к себе. Потом снова спустился вниз, вымылся, и когда через пятнадцать минут он вышел из ванной — в серых плотных бриджах с голубыми лампасами и в сапогах — его парадная тужурка со всеми орденами висела на спинке стула. А край большого стола был накрыт крахмальной салфеткой, и там стояла горячая ветчина с хреном (розовым, как он любил) и с горошком, сухое вино.
