Теперь, когда тревога за судьбу больной улеглась, когда многое из того, что успел сделать Меньшенин за время своего пребывания в городе, потускнело и стало казаться обычным, поползли разные слухи и толки. Мария Сергеевна впервые услышала их из уст студента. Группа третьекурсников — у них был перерыв — курила на лестничном марше клиники. Мария Сергеевна возвращалась из рентгенкабинета и услышала лишь обрывок разговора. Высокий, красивый мальчишка с усиками, стряхивая пепел с сигареты, сказал:
Они долго были вдвоем в этой комнате, разделенные тем, что свалилось на них. У каждого был свой груз.
Ей было стыдно перед Меньшениным и неловко. А он молчал, и ничто в его облике не говорило, что он видит то же, что и она. Он шагал по коридору, нагнув лысую с громадным лбом голову и держа руки за спиной.
Это были очень разные люди: профессор Арефьев, главный хирург области, руководитель клиники — высокий, спортивного сложения мужчина с густым седым бобриком, в безукоризненной белизны рубашке с французским темно-синим в красную крапинку галстуком, с золотыми запонками; работник отдела пропаганды обкома Алексей Иванович Жоглов, кряжистый, с крепкими массивными плечами мужчина, плотно охваченный тяжелым черным пиджаком. Получилось, что встречающие так и остались группами, как приехали на аэродром. Арефьева привез Жоглов на обкомовской «Волге», с ними был еще начальник санмедслужбы округа генерал-майор Захаров.
Он повернулся, надевая фуражку, сказал с порога:
— А все же трудно жить с художником.
Внизу, проснувшись, тяжело, по-старчески закашлял маршал.
Некоторое время он испытующе глядел на нее, потом его губы чуть тронула усмешка. Он поел, отодвинул посуду, выпил холодный, но крепкий чай, потом закурил, затянулся дважды и сказал:
Телекамеры показывали только операционное поле, инструменты, руки хирургов. Иногда на экране возникала широкая, заслонявшая все, спина. Но ненадолго, и опять руки и операционное поле. Только на несколько секунд появилась надпись: «Перикардэктомия, оператор Меньшенин И. М., ассистенты Торпичев Л. Я., Волкова М. С.» Ольга не сразу догадалась, что Волкова М. С. — это и есть ее мать.
И оба они подумали, что это хорошо, что сегодня все кончится и можно вернуться домой. Собственно, и орден, и предстоящее торжество второстепенно и теперь уже не так и важно. А важно совсем другое — домой.
Потом она помогла Кулику подняться и повела его в палату. Он больно опирался на нее своей костлявой, видимо, когда-то очень сильной рукой. В палате он сел на кровать и, понимая, что она ждет, когда он приляжет, чтобы устроить его поудобней, сказал грубо:
И Мария Сергеевна смертельно, до тоски, до одиночества жалела, что не может позвать их к себе, — не надо им мотаться в гостинице, чужой и казенной, пусть бы пришли к ней, пусть бы в ее доме стало шумно и суетно, пусть бы она сама распределяла их на ночлег, готовила ужин, пусть бы они накурили в ее доме… Она сама не знала, почему ей этого хочется. И она могла их позвать. Но она знала, что вот-вот приедет Волков, может быть, он будет не один, а с Алексеем Семеновичем. И этим офицерам будет неловко и трудно. Да они и сами не поедут.
Полковник на самом деле ждал этого. Он знал, что такое с Курашевым произойдет. Если нет, то в кого же тогда он вложил душу, кого считал равным себе в жизни; кому же тогда завидовал доброй грустной завистью. Если бы не произошло этого с Курашевым, то Поплавский, он твердо это знал теперь, пожалел бы о своем решении послать Курашева на перехват. Нужно любить жизнь. Но не за счет других.
Он шел по коридору гостиницы, устланному чистой, но исхоженной ковровой дорожкой, не слыша своих шагов.
— Хочешь краба? Сестренке дашь — сварит.
— А что я могу им сказать? Через двое суток хотя бы… Хорошо… — вдруг согласился Меньшенин. — Только запишу операцию.
— Или мне домой, — добавил он.
Она мучилась долго, соскабливала и вновь искала. Охра, чистая охра попалась на кисть случайно. Она тронула этой кистью холст. И у нее даже похолодело внутри от счастья: нашла. Она вслух, громко, во весь голос сказала: «Нашла! Нашла!» И, затаив дыхание, стиснув зубы, она выполнила эту линию. И поняла — здесь по всей Сашкиной фигуре, что легла на окно, нужна по контуру охра.
— Я вижу, — сказал он. — Все равно — иначе не было смысла…
— Ничего я не нашла… Я написала одну вещь. Ты ее не видела. Думала, что нашла. А я ничего не нашла. И вот снова. Ты себе не представляешь, какое это ярмо!
А Володька и сам волновался до того, что почти не видел дороги впереди, и всегда холодные его строгие руки на руле вспотели. Он хотел сказать ей, что и он не представляет ее у себя в доме — эту взбалмошную, красивую, с диковатыми глазами, до полусмерти желанную девчонку. Там бревенчатые, нештукатуренные стены, как почти у всех в селе. Там чистые некрашеные половицы из широченных, что твои ковровые дорожки, сосновых досок, и крыльцо, прочное, широкое по-уральски — чтоб хотелось взойти по нему.
