Декабрев молча остановился в дверях, прислонясь плечом к косяку. В квартире пахло «Красной Москвой». И, несмотря на лето, на бабушке был тот же английский костюм и неизменные медали.
— Ну, интересно?
Постепенно он начал слышать и еще что-то такое — какое-то движение. Сбоку от себя, но не там, куда ходил собирать гребешки, а в противоположной стороне — там, где коса заворачивала в море.
В этом его «не так ли» звучало какое-то ликование отчаяния и обиды. Но уже в середине монолога Арефьева Мария Сергеевна остро осознала его неправоту. Он имел в виду только самого себя, свое положение, свое состояние и искал, и нашел удобную для себя формулу. В этом уже была неправда.
— Так, Анатолий. Да что там… Столько было вместе…
Пилоты на чужой машине и Барышев в перехватчике оказывались в равном положении — не знали аэродрома. Барышев никогда там не был и только краем уха слышал о его существовании. А садиться ему предстояло первым, показывая полосу летчикам в транспортнике наглядно. Ни перелета, ни недолета он не имел права допустить.
— Ну и что, — сказал Толич. — Я не один, ребята. Как они скажут.
Именно в это мгновение служба наведения предложила первой паре истребителей изменить курс и эшелон. Они уходили с набором высоты, подъемная сила ударила в крыло, на мгновение перегрузка вдавила в кресло пилотов, потом машины выровнялись, и снова все стало на место. Бесконечная облачная планета внизу, черное небо с редкими интенсивно светящимися звездами там, куда устремлены острые носы истребителей. Это был последний поворот перед выходом к своему аэродрому…
А дальше отец писал:
Знакомое выражение, с которым была связана их юность — юность всех троих, как-то разрядило напряжение.
Этот «экзамен» потребовал от Арефьева всего, чем он обладал: знания, опыта, а самое главное, того, о чем как-то стыдятся говорить — интуиции. Он и сам для остальных демонстрировал не однажды презрение к этому понятию, тем не менее именно интуиция и помогла ему. Как-то так получилось, что с самого начала своей работы в медицине Арефьев буквально по наитию умел видеть ракового больного. Как? Он не мог бы ответить на этот вопрос достаточно научно и обоснованно. Мог, и все. Ощущал, что есть в этом человеке течь, пусть пока невидная, незаметная, но жизнь неумолимо и грозно уходит из него. Что-то потустороннее появляется в глазах. На самом их сокровенном дне, словно глаза эти старше их владельца, старше лица и губ на этом лице, старше той улыбки, которой оно светится сейчас. Он ощущал это и ничего не мог с собой поделать. А в этом случае он почуял — нет здесь карциномы. Нет. Есть что-то другое, но только не карцинома. Не один час провел он в мучительных раздумьях, не раз и не два он исследовал девушку, и он нашел — полипоз. И словно гора с плеч свалилась опять. И вдруг, поймав себя на том, что он с какою-то недоброй радостью представляет себе, как будут выглядеть они, его ученики, он тогда впервые понял, что в его боязни ошибки есть еще и страх потерять то, что позволяло ему чувствовать себя последней инстанцией перед ними.
— Не понимаю, чем же? — Толич еще ни разу до этого не посмотрел в лицо Кулику, а тут глянул. Задержал взгляд и отвел. Посмотрел на «Колхиду», которая в сутолоке других машин была заметна своей свежей краской, снова присвистнул и пошел к ней, не вынимая рук из карманов куртки. Кулик пошел следом.
Командующий перевел Волкову их разговор.
— Когда-нибудь вы поймете, Барышев, — говорил между тем полковник, — что это очень плохо, когда некому писать и не от кого ждать писем…
Бывает так: мелькнет в газете ли, в разговоре фамилия человека, которого ты когда-то видел, встречал, может быть, при случайных даже обстоятельствах, и зацепится в памяти, и начинаешь вспоминать и думать о нем. Нечто подобное испытал генерал Волков, прочитав утром в газете заявление заокеанского генерала по поводу военных ассигнований на предстоящий бюджетный год. Привлекло внимание Волкова не столько требование значительно увеличить ассигнования на военные цели — это обычное, дежурное выступление при рассмотрении очередного бюджета, отразившее интересы военно-промышленного комплекса, — привлекло его что-то очень уж далекое, личное, связанное с этим не так уж редко встречающимся в прессе именем.
Он промолчал, чуть пожав плечами, понимая и не понимая, что она хочет сказать.
— Я, помнится, говорила вам, молодой человек, что мне обещали… И я откладывала свой визит к вам до тех пор, пока это обещание не осуществится. Теперь все изменилось. На Большой Грузинской у меня хорошая квартира. Обставлена и приспособлена для жизни и работы. Более того, у меня есть договоренность в отношении вашего поступления в Институт международных отношений, на отделение стран Восточной Европы.
— А еще?
