И все-таки он был неправ по отношению к самому себе — его полет хорошо видели и поняли. И первым понял его полет. Нортов — холодный, как воды Балтийского моря, с такими же прозрачными глазами, пронзительный и страстный этот дылда потянул за локоть Чаркесса, как только истребитель, ведомый Барышевым, укатился в конец полосы, и сказал потом:
— Благодарю, товарищ майор.
— Вы много поработали, полковник. У вас хорошие летчики. И это я говорю вам, зная ваш полк. Бойкое место у вас. Бойкое и беспокойное. Здесь не каждый справится. И все же так: «Но пасаран!»
Теперь уже все небо позади светилось и горело от взрывов зенитных снарядов.
— «Гостей» надолго задержите?
— У меня ничего нет, — сказал Барышев.
Мария Сергеевна согласно кивнула.
— На, прими, соразмерно. Чистейший, медицинский.
Волков не предполагал, какая напряженная работа мысли происходит в уме Поплавского. Все в нем кричало и болело. И если до упоминания имени Артемьева тот, отчетливо сознавая, что его жизнь в авиации кончилась, еще надеялся на что-то, то теперь эта надежда ушла. Это неизвестно никому — отчего человек надеется, когда надеяться уже не на что, но он считает, что все останется в его жизни по-прежнему: летчики, самолеты, состояние постоянной готовности к действию. А теперь вот понял: все. На этом все. И не потому, что вырос Курашев, не потому, что было ЧП и погиб Рыбочкин. Нет — пришла иная эпоха, иная эра в авиации. Поплавский вдруг почувствовал тяжесть полковничьих погон в своей должности командира и невольно удивился, как долго все это он нес на себе, на своих плечах и совести. Надо уходить. И прежде он мельком думал: не вечно же будет строевым командиром, не вечно будет подымать в воздух ребят, сознавая за собой право посылать их на такое дело которое может от них потребовать всего, всей жизни, как это было с Рыбочкиным, с тем же Курашевым, как бывало и прежде не раз в разгар «холодной войны». Но те мысли были какими-то нереальными, точно касались не его, а кого-то другого.
Она стиснула кулачки и подошла к столу. У молодой женщины на операционном столе была широкая резано-колотая рана левой стороны груди, при каждом вдохе аппарата искусственного дыхания воздух и кровь с клекотом выходили из раны. Ассистенты Минина обкладывали операционное поле стерильными салфетками. Лицо раненой было закрыто экраном. Неестественной смугловатостью отливала ее маленькая плотная грудь. И Ольга не сразу догадалась, что это просто она покрыта кровью из раны.
Тот посмотрел в глаза Волкову своими молодыми светлыми глазами так, как и мог посмотреть представитель высокого штаба на строевого командира, хотя тот и старше его по званию, — чуть снисходительно, чуть недоуменно. Но потом не удержался — тут и золотая звездочка Волкова сработала, и три строчки орденских колодок на офицерской, но без ремня через плечо его гимнастерке, и открытое усталое лицо полковника — без всякой задней мысли, из одного только расположения задал Волков свой вопрос этому офицеру.
Потом кабина озарилась яркой вспышкой. Загорелся еще один Ил. Не оглядываясь, Волков понял, что горит. То ли пот, то ли слезы застилали ему глаза. Он сидел, каменно стиснув челюсти, и смотрел перед собой. Пулемет стучал и стучал. Потом он смолк. И тогда второй пилот вопросительно поглядел на Волкова. Он лишь согласно приопустил веки. Пилот, цепляясь за кресло и переборки, полез в глубь фюзеляжа. И пулемет снова застучал. Левый двигатель забарахлил. Он тянул слабее и слабее. Бортмеханик молча глядел на него. Машина теряла высоту. Эскадрилья тоже было пошла за командиром. Волков приказал идти прежним курсом.
— Ну-с, молодой человек, — сказала она веско. — Что будем делать?
Теперь только вблизи было видно, что машина побывала в аварии. Серебряночкой прошелся по движку, предварительно промыв его струей кипятка. И, уже подогнав машину к конторе, увидел с высоты своего сиденья в бурьяне старую раму с мостами на колодках — «Колхиду». Сходил туда — глянуть. Полуоси были на месте и редуктор. Тормозные колодки еще были там с хорошими накладками, — поснимал их на всякий случай. Часа два провозился, благо механик Гнибеда еще не появлялся, а машину надо было предъявлять ему.
— Говори, мама. Ты же сама хочешь всего до конца и по-настоящему. Мы так долго лукавили в нашей семье и по мелочам и по самому главному…
Он почему-то повторил интонацию Кулика, когда тот говорил эти же слова ему, Гнибеде.
Некоторое время обе рассматривали работы. Потом Нелька расчистила дорожку к двери.
— Давай, — сказал Волков, высвобождая локоть и беря обеими руками его большую мягкую руку. У Волкова запершило в горле, он видел, что и выцветшие глаза Артемьева покраснели и губы его некрасиво подрагивают. Какое-то мгновение они молчали, каждый стараясь подавить в себе волнение.
Тетя Поля заплакала.
— Здравствуйте, капитан.
Отвечая Чаркессу, нужно было говорить не о качестве машины, не о своем отношении к ней. Ему протягивали на ладони сердце. И отвечать нужно было так же. И он хотел сказать о себе, о том, как жил.
