Он поднял Аськино лицо. И увидел, как дрогнули сначала в полуулыбке, а затем в готовности заплакать ее бледные, чуть лишь подкрашенные губы, а из-под ресниц сверкнули слезы.
И только здесь, в парке этом, частью которого сделался скверик — была живая земля, и живая трава, и живые, хотя и подстриженные, кусты. И дорожки здесь не покрывал асфальт.
— Спасибо, друг… Если бы не вы, не ваши «мустанги»… — И неожиданно для самого себя шагнул к союзнику и еще горячими от теплых перчаток и тяжелой работы в машине руками обнял того за сильные, но узкие плечи.
— Да-а… — протянул Артемьев. — Лихо мы с тобой распорядились. Ничего не скажешь.
Решение принято. Его опять потянуло в родные приморские места, нигде в другом месте ни жить, ни работать он не сможет. Поплавский долго ждал на площади перед зданием управления ГВФ, когда вернется начальник. Поплавский встречался прежде с этим человеком. Да и обеспечение безопасности полетов требовало его встреч с тем человеком, которого теперь ждал Поплавский, сидя на каменной, невесть как попавшей сюда скамейке. Местное гэвээфовское начальство было робким и нерешительным, и приходилось говорить с главным. Тот носил на рукаве синей бостоновой тужурки высокую елочку золотых шевронов. Поплавский боялся, что не узнает начальника в лицо. Но он узнал его сразу, как только светлая «Волга» подкатила к входу в управление и из нее вылез рослый и тучный человек. Да и по широким нашивкам штатского генерала на рукавах форменной тужурки можно было догадаться — хозяин прибыл. Он сам вел машину. Поплавский поднялся со скамьи и медленно пошел ему навстречу.
— Не мало, а стой, кому говорю!
Полеты в «простых» условиях — это когда облачность не выше трех — пяти баллов, в «сложных», когда лишь ВПП была свободна от сырой, заволакивающей гортань и глотку мглы. Все это буднично называется «вводом летчика в строй». Имей ты полную грудь орденов, будь семи пядей во лбу, думай о себе что угодно по ночам, пользуйся оглушительным успехом за тощим столиком гарнизонного кафе — не избежишь этого младенческого состояния, если ты хоть на месяц оторвался от ручки управления или если тебя здесь не знают еще и не видели в воздухе.
И она назвала очень известную фамилию.
И генерал заговорил с ним на английском языке. Хорош ли это был язык — Волков судить не мог. Наверно, не совсем чистое произношение имел командующий. По напряженному лицу американского майора было видно, что он внимательно вслушивается, но понимает он генерала с трудом.
— Я читал о них…
«Почему он не стреляет?» — подумал Волков о радисте.
— А, — сказал Толич и снова обернулся к Гнибеде. Лицо у Толича было особенное — грубо, но прочно сделанное, молодое еще по цвету, по твердости щек и подбородка, но оно было и старым одновременно — такое лицо бывает у человека, вошедшего в тепло со стужи. И когда Толич обернулся к Гнибеде, ожидая, что тот еще скажет, Кулик вдруг понял: странное в лице Толича — глаза. Толич улыбался, а его глаза под неподвижными светлыми бровями оставались холодными и не выражали ничего. Старыми были его глаза и требовательными.
И Кулик думал, что странно это — чувство свободы. И грустно оно было до того, что временами перехватывало дыхание, и он ничего не слышал. Он насобирал сухих водорослей, неизвестно как попавших сюда веток, нашел два ящика. И развел огонь. Пока крохотный на огромной косе костерок разгорался, он еще раз прошел по берегу, подбирая связки мидий, редкие здесь раковины гребешков.
Молча козыряли им офицеры охраны в защитном, почти песочного цвета обмундировании, слившемся с местностью, даже с цветом бетона.
Но свою комнату и кабинет отца она не успела увидеть: внизу решительно стукнула дверь, раздались четкие шаги и ясный голос Волкова. Потом на мгновение внизу сделалось тихо, и потом генерал ринулся наверх: наверное, Полина успела ему сказать. Последнее, что видела Ольга, — было растерянное, взволнованное, помолодевшее от счастья лицо отца. Чувствуя, что сейчас упадет, Ольга сделала шаг ему навстречу, второй… И тут сильные руки подхватили ее.
«Мустанги» взяли в небе место так, как бы сопровождали своих бомбардировщиков. И это скорее походило на эскортное сопровождение, чем на боевое прикрытие. Да боевое прикрытие было бы и не нужным — на такую армаду немцы в эти дни нападать не осмелились бы. Они прошли до самого аэродрома, прикрыли посадку штурмового полка, и два истребителя сели тоже, а остальные, сделав круг над аэродромом, ушли на северо-запад.
