Утром опять появился замполит. Он сидел на завалинке и прутиком чертил по земле. Было уже зрелое утро, и зрелое солнце ощутимо припекало, хотя утренний холодок еще одолевал это тепло. Он ждал их, не заходя к ним, чтобы не тревожить, потому что вчера был трудный день и вчера они, его пилоты, ходили впервые в жизни туда, где не бывали раньше и где сам он уже никогда не побывает. Ему было и грустно, и тихо на душе. И что-то отдалило их от него. Он понимал это, потому что и сам в душе оставался до сих пор летчиком, хотя кроме как на тренажере и пассажиром на спарке для того чтобы хоть так самоутвердиться, не летал. Но замполит не знал, что с его ребятами, как раз произошло наоборот. Что они, забыв последнее время о его существовании, рады были видеть его. И первым увидел его Нортов. Увидел, поздоровался и сел рядом, чуть улыбнувшись и не скрывая этой своей улыбки. Замполит покосился на него и спросил:
А на исходе третьего дня, зайдя к слесарям, он увидел человека, сидящего на чем-то невысоком, — даже сердце екнуло. Кулик похлопал сидящего по плечу: «Ну-ка, парень…» Тот, недоумевая, поднялся. То, на чем он сидел, было картером коробки передач. Старый, немало проработавший, он еще годился. И если за все время шоферства Кулик испытывал когда-либо радость, то эта находка была наиболее радостной. Он притащил ее в бокс. Всю ночь возился, снимая старую, промывал ее, разбирал. К утру новую коробку он собрал. Сунул ее в кабину и сам уснул в кабине же, на рваном сиденье, подстелив ватник и положив под голову домкрат, завернутый в кусок брезента. А к вечеру машину уже можно было пробовать.
Ночи на перевалах коротки. И то, что Кулик успел передумать за эту ночь — все, что видел, все, что исходил, все лица, какие вспомнились, словно перебирал их пальцами, очень удивило его. Но он еще ни разу в жизни не вспомнил себя с такой добросовестностью и спокойствием. И делал это сейчас сознательно неторопливо.
— Вы не в курсе дела, голубчик. Моего совета никто не спрашивал, но тем не менее я полагаю, что теперь, коль скоро все это произошло, вы обязаны знать, в какую семью вас… — Она поправилась торопливо, чтобы он не успел понять недосказанное. — В какую семью вы вошли. Наши предки по мужской линии имели заслуги перед революцией. Перед войной мы жили во Львове. Нынешнее наше жилище временное, меня заверили недавно… Я полагаю, что вам надлежит занять подобающее место в жизни. Пойдете учиться. Лучше всего в Институт международных отношений.
В первый же день, когда получал путевку, заглянув к ней в окошечко, он наткнулся на ее серые, почти стальные глаза под прямыми узкими бровями. Усмехнулся про себя — ну и ну! Такую целовать, что тигрицу.
Бетонированное шоссе то пересекало светлое поле, не засеянное ничем, заросшее ковылем да мятликом, уже созревшими и выгоревшими — с подпалинами и пятнами, то пронизывало насквозь березовые рёлки — прозрачные и тенистые. Березы и дубы здесь были высокие, с густыми кронами, с темной водой, берегущей опавшие листья и кувшинки. И за все время этой стремительной езды на мощном автомобиле — ни признака человеческого жилья, ни заброшенного строения, ни каких-либо конструкций у горизонта. И срочность вызова сюда, и сдержанность встретившего его и теперь сидящего рядом маршала, и сама тревожная безлюдность угнетали Волкова. Маршал при встрече ничего не объяснил — ни того, почему самолет посадили здесь, а не на московском аэродроме, ни того, что, собственно, должен делать здесь Волков. Ничего он не сказал вообще, кроме ответа на приветствия, да еще вопрос задал: ел ли Волков что-нибудь? И удостоверившись, что те, кто прилетел, не голодны, пошел к машине. Машин было несколько, все одинаковые, одного цвета, но людей вокруг было мало. Большинство их уже сидели в машинах.
Ольга пожала плечами.
