Сашка подхватил ее чемодан. Этюдник она взяла сама. Сашка шел впереди, чуть покачиваясь и загребая сапогами пыль, но она, отяжелев за ночь, не поднималась.
— Да.
— Че там — красивая! — ответила мать. — В тайге живу.
Минин повернулся к плакату, показал указкой:
По дороге домой — это подумалось ей сейчас — она не могла мысленно связать двух этих дорогих ей людей воедино. А теперь иначе, как вместе, их и не представляла. Светлана предчувствовала разговор, который должен произойти и которого у них так долго не было. Да пожалуй, не просто долго, а еще никогда.
— Девятнадцатый, я — пятьсот двадцатый, разрешите возвращение.
И вот теперь Курашеву до тоски захотелось увидеть ее всю.
— Ничего, мама. Мы же с тобой — медицина. А потом, работа моя не очень трудная, просто ее много. Много простой работы.
— Нет, Поля, нельзя. Понимаешь, девочка, с которой я работаю, вчера отпросилась — с мамой что-то. И никто не придет. Здорово получится?
Ольга думала мучительно. Она остановившимся взглядом глядела в темное лицо Нельки и ничего не понимала. Она не понимала ее, не понимала Леньку, не понимала мужа Нелькиного. Но она чувствовала за Нелькой какую-то железную правоту. Что, собственно, представляли они еще два года назад? Чем жили? Пляжем? Хорошо сложенные, тренированные мальчики и тоненькие в смелых купальничках девочки. Полублизость, полудружба, полууважение? И все — игра. Игра в дружбу? Чепуха.
Они не разговаривали. Только когда отошли от дома, как-то само собой вышло, что они пошли рядом. Нелька вторым зрением видела его профиль: диковатый длинный глаз, нос с горбинкой и губы, вылепленные отчетливо и чуть небрежно, да крепкий подбородок с крутой скулой — хоть грецкие орехи грызи.
— А куда? — спросил шофер не оборачиваясь.
Здесь не было почти никого, кроме их троих. Только шуршал по лесу, по осенним листьям и траве Володька. Она увидела в широкое дачное окно за плечом маршала его тонкую, стянутую в поясе ремнем мальчишескую фигурку. Володька был без фуражки, постукивая прутиком по голенищу сапога, шел куда-то в глубь дачного леса.
Штурман — тоже старший лейтенант и тоже в мокрой от пота рубашке, и тоже белобрысый, но только такой длинный, что глубины кресла не хватало ему сидеть нормально, — встал с явной неохотой.
— Хорошо. Я только скажу старшей…
— Товарищ генерал-лейтенант…
Он почистил рыбу, нарезал ее и стал жарить на палочках, прямо на огне.
— Пей. Стакан дать?
Она глядела на него, пока он говорил. Глазами, как слепой кончиками пальцев, ощупывала лицо его. И что-то не позволяло ей до конца понять, почувствовать, что это он, ее отец. Давний-давний. Она помнила о нем только самые смешные и необязательные вещи. Когда, например, Светке было пять лет, он брал ее с собой в Ленинград — то ли диссертацию защищать, то ли по каким-то иным делам ездил туда. И запомнилось ей только громадное помещение, битком набитое людьми, наполненное гулом голосов, толчеей. Уже потом она узнала, что это был Пассаж. И что отец водил ее туда покупать игрушки. А тогда она потерялась и пронзительно, отчаянно, жалобно закричала. Две надежные руки нашли ее, подняли. И он, колючий, шептал ей горячо прямо в самое ухо: «Ну что ты, что ты, девонька моя, что ты… Я здесь! Здесь я!»
— Откуда я могла знать, — тихо сказала она.
— Знаете что, полковник, — сказал Волков Поплавскому, — пойдемте-ка в третью…
— Через час двадцать вернется Машков — заправляться. Разрешите мне, товарищ генерал, слетать с ним.
Она молча покачала головой. Артемьев помолчал, хмуря брови, подумал, все еще не выпуская ее ледяной руки из своей большой, мягкой и теплой. Потом похлопал ее руку: мол, ничего… Обойдется. Но и он увидел в Марии Сергеевне полное отсутствие боязни сказать мужу о происшедшем. И скоро в гостиной зажурчал его хрипловатый, домашний баритон.
Вот что писал Штоков далее, обращаясь уже непосредственно к Алексею Ивановичу, называя его по имени.
— Ты очень измучился со мной? — тихо спросила она.
На третьем этаже Ольга постучала. Она была уверена, что Нелька дома. Из глубины квартиры, откуда сквозь щели в двери веял сквозняк, донесся Нелькин голос:
— Ты чудо! — воскликнула Нелька. — Ты настоящее чудо. А я напишу этюд этого дома.
— Так точно — худсовет, — отозвался тот жизнерадостно и шумно.
— Хорошо, Саша. Только поправляйся.
Потом Нелька одевалась. Это тоже был ритуал: она надевала тугие эластичные брюки с лямочками под ступню и куртку с глухим воротом. И по мере того, как она готовилась, она позволяла себе все больше думать о самой картине. Когда она вышла из ванной, Витька уже был на кухне и варил кофе.
— В океан, — сказал он. — Пойдем.
— Товарищ полковник, хоть однажды дайте проверить — человек я или нет.
— Ты сошла с ума! Честное слово — ты сошла с ума, у тебя же Витька. И сын.
— Я останусь здесь. И я буду работать, где работаю. Я буду работать всерьез.
— Хорошо, — ответила Ольга.
— Буди Мишку-то!.. Буди, прокачу. Пока дома кони-то…
Жоглов умом понимал, что все это нужно и важно, — немеркнущая тема. Но что-то в громадном полотне Валеева казалось скучным, не волновало оно сердце. И он слушал молча.
