Мария Сергеевна вошла, взглядом успокоив сестру, поднявшуюся было со своего места, и взглядом же спросила, как дела. Та бледной тоненькой рукой коснулась листа с записями на столике под лампой. Беспокоиться пока было нечего. Но Мария Сергеевна сама смерила еще раз давление и осторожно, чтобы не потревожить, послушала ребенка, чуть притрагиваясь к тонкой кожице возле операционной повязки. Мария Сергеевна помнила, с каким шумом и шипением, точно там стояла паровая машина, билось это сердце еще несколько часов назад. И теперь оно еще частит, но тон его стал чистым и четким. Придавленный промедолом, ребенок спал, мерно и глубоко, но еще часто дыша. И температура еще держалась, и давление было высоковатым. Но это пока было в порядке вещей. И более всего Мария Сергеевна опасалась как раз падающего артериального давления — это осложнение грозное. По военным делам юности — оно всегда представлялось ей, как тот прорыв немецкой отступающей колонны в Померании, когда они, эти гитлеровцы, вышли из леса и буквально захлестнули, затопили аэродром. Словно серо-зеленая вода залила летное поле, здания служб и штаба — только госпиталь остался нетронутым ими, потому что был в стороне, — а когда они схлынули — остались повсюду только головешки, обломки да трупы ребят-летчиков и офицеров, изнасилованных и истерзанных девушек-оружейниц из БАО. Падающее давление после операции — такой же прорыв…
Оно, словно море, омывало деревню, вытянувшуюся одной улицей с легким изгибом. Только море это не несло прохлады. Жарко, запыленными колосьями, оно билось о темные изгороди садов и огородов, о темные бока сараев и амбаров. Нелька пошла по этому морю хлеба наискосок и сама не знала куда.
— Товарищи офицеры… — начал было замполит и шагнул к полковнику, но Поплавский, не отводя взгляда от лица Чаркесса, сделал неторопливое движение рукой. И замполит замер, пальцами касаясь козырька.
Она вошла в кухню, неся в себе свое полотно. И стала есть машинально, глядя поверх Витькиной макушки. Вдруг он перестал есть. И объявил, что он уходит.
Может быть, Стеша проходила через эту площадь тогда, когда прилетала к своему Курашеву, но она не помнила этого. И ее теперешняя одежда — болоневый плащ поверх платья и лакированные туфельки-шпильки на ногах — стесняла ее. Она, оказывается, и сама не заметила, как привыкла к брюкам и куртке. А если дома и надевала то, что теперь было на ней, в кино или на концерт, когда приезжали в полк артисты или когда сама ездила с Курашевым в город, то чувствовала себя совершенно иначе. Там ей и в голову не приходило сравнивать себя со всеми этими девчонками и женщинами, что попадались им навстречу и что обгоняли их, торопливо и деловито пощелкивая каблучками.
— А что, Стеша, поезжай… — негромко сказал Курашев.
Голос у дочери обиженно-гневно дрожал. Только последнюю фразу она произнесла твердо, с чужого голоса.
— Что ты хочешь от меня, Ольга? — с тоскливой усталостью спросила Мария Сергеевна.
— В штабе и дома, генерал…
…Истребители, возвращаясь, прошли Дальний привод. Теперь Поплавский мог считать, что он уже дома.
— А я вот — не нашла. Ничего не знаю. Дома жить не могу. Не потому, что не люблю своих, и не потому, что не согласна с чем-то: не могу просто, и все, и никаких мыслей, замыслов, помыслов…
Только они двое — Поплавский и Волков — знали войну с ее сорок первым годом и сорок пятым, и это давало им неписаное право видеть и искать друг в друге того, кто поймет тебя без слов. Они оба поняли это, встретясь на короткое мгновение взглядом.
Штоков выдвинул ящик стола, достал оттуда пачку страниц с отпечатанным текстом и вернулся.
— Говорил. Ты все мне говорил. — Зимин явно злился.
Маршал усмехнулся:
И когда он вдруг в ровном строю лиц увидел страдающее от горя и досады на себя лицо Курашева, его запавшие, глядящие словно из глубины, глаза, — отлегло.
Нелька не ответила. Она села на тахту и, зажав худые коричневые руки между коленями, думала о чем-то и смотрела прямо против себя, словно прицеливалась. Затем она сказала:
— Хорошо. Принимай своих гостей.
— Не уезжайте.
— Вас понял, «Стебель», курс сорок семь. Высота десять, цель прежняя. Выполняю…
И, сама не зная почему, она сказала ему правду. У нее не повернулся бы язык сказать эти вещи Меньшенину. Да, пожалуй, никому другому.
— Далеко, видимо, идем, парень.
— Да ты, батя, ешь. Чего ты не ешь, в такой мороз масло — первый харч. Вчера сало было, сало, конечно, лучше. Да вот Витька, — высокий техник кивнул головой в сторону своего товарища, — сожрал вчера.
— Я поняла, — сказала Мария Сергеевна, — я поняла, Стеша… Вы никуда не уходите. Стойте там. Слышите? Стеша… Никуда не уходите…
Его негромко окликнул шофер, уставший ждать, а может, встревоженный необычным поведением Алексея Ивановича.
— Тогда в чем дело? Ну право же, Оля!
Меньшенин остался в палате, а Мария Сергеевна медленно пошла в ординаторскую. Ей дали крепкого чая, она пила его, держа чашку обеими руками, с наслаждением ощущая тепло, точно солдат после долгого и трудного перехода.
У нее екнуло сердце. Меньшенин успокоил ее:
