Потом, когда Курашев стал раздеваться, стекла в окнах дрогнули, над поселком шли истребители. Курашев по звуку мог определить, какие летят машины, режим их полета. Он понял: идут Яки, идут к океану — он тоже много раз ходил этим маршрутом… И он отметил это так спокойно, точно к нему никакого отношения самолеты не имели. Следом, с интервалом, может быть, в минуту, — Курашев в это время снимал сапоги, — прошел и еще один Як. Курашев замер, пока он проходил здесь, над ним, и нечаянно встретился глазами с женой.
В день, когда Барышев передал дела, полетов не было. Дежурное звено изнывало на земле. «Противник» не шевелился, и радары вращались вхолостую. Барышев мог улететь и завтра — «Аннушка» приходила сюда ежедневно, но он не стал откладывать.
— Проводи меня, — попросила Наталья.
Перед желтым четырехэтажным домом, где жили художники и артисты, когда подъехал Алексей Иванович, в предрассветном сыром сумраке уже стояли машины: «скорая помощь», чей-то «Москвич» и редакционная «Волга». Кроме двух врачей и медсестры в квартире были уже Валеев и Зимин, и соседи, одетые наспех. И сын Штокова — высокий, костистый, медлительный мужчина, очень похожий на отца, но без штоковской останавливающей взгляд мощи. А сам Штоков лежал в своей комнате на кровати непривычно большой и привычно спокойный, и его мослаковатые руки были сцеплены пальцами где-то на животе, словно с момента разговора с Жогловым он их и не разнимал. Это прямо-таки удручающе подействовало на Алексея Ивановича.
Улыбался и Арефьев, сверкая прекрасными молодыми зубами, и тоже чуть склонил седой бобрик в достойном и радушном в одно и то же время поклоне.
— Не знаю. Просто, наверно, я хочу иметь право видеть ее вот такой, — Ольга кивнула на экран. — А отца на работе я даже не видела ни разу…
— Да, — ответила Светлана.
Она слушала, глядя на него неподвижными прозрачными глазами. И она действительно думала сейчас о Барышеве. Но не так, как всегда. Они — отец и Барышев — словно сливались для нее в одно целое. За ними стояла Россия — настоящая, трудовая. Они отдали и отдают ей все до конца. А какая же маленькая жизнь была до сих пор у нее! Маленькая — разделенная на автобусные и троллейбусные маршруты, со знакомыми магазинами и любимыми кафе.
— Капитан, спускайтесь. Я жду вас внизу, в вестибюле.
Трудное, трагическое это было полотно. Почти квадратный холст, только чуть вытянутый вверх. Гулкий темный высоченный цех. Потолок даже не угадывается в каком-то синеватом мареве. Далеко-далеко, так что туда надо ехать, квадрат света — ворота в цех. Там много света. Лунная ночь. Рельсы, что идут туда почти от нижнего края картины, кое-где вспыхивают лунным светом. А на переднем плане правый край залит горячим светом от расплавленного металла. Самой разливки нет, есть только отсвет ее. А две фигуры, одна в три четверти, на танковой башне, еще черной от окалины, с металлическим блеском свежего металла. Вторая — чуть дальше. Человек готовит тали, свисающие с крана вверху. Написана картина была так, что, в сущности, две эти фигуры — самые главные. Но чувствуется, что они не одни здесь — эти двое. Нелька пригляделась и поняла — там, в глубине, на трапах вдоль стен цеха полно людей, и они там тоже ждут эту башню. А лица — одно в тени, а другое — озаренное светом плавки, — выписаны четко, подробно и крупно. Сейчас кран поднимет башню, цепи уже напряжены, и даже, кажется, слышно, как позванивают они от тяжести танковой башни. Тревожно до самоотречения, до одержимости лицо первого. Точно эта башня самая главная во всей войне и путь к победе надо отсчитывать от этой башни.
— Лети, полковник.
— Скажи матери. Скоро в часть уеду. Вместе поедем. Завтра приду к вам. — Кажется, тогда впервые и услышала голос Курашева и не удивилась ни поступку, ни словам его. Словно так и должно было случиться. Пришла домой и едва ли не с порога сказала матери:
Она тряхнула светловолосой головой.
Утром Минин — он приходил всегда раньше всех и, когда они появлялись на своем этаже, уже успевал вместе с дежурной старшей сестрой сделать несколько перевязок, побывать в реанимационной палате, прокурить всю ординаторскую и проветрить ее, — отозвал ее в сторону и сказал:
Они вместе поднялись к нему в комнату. Она села в кресло, а он ходил, собирая то, что брал всегда.
А сказав, понял: там, в лётном домике в третьей зоне, слышат его голос. И на магнитной ленте теперь легли его слова. И эти слова теперь с ним на всю жизнь.
— Сейчас. У меня машина и шестьдесят минут времени. Как вас найти? Я должен вас видеть.
Водитель, пожилой и степенный человек с маленьким чубчиком на узком темени, решительно покачал головой:
Его голос рождал в ней холодное бешенство.
Танки двинулись. Дрогнула и словно присела под ними земля, и они, взревев многооборотными моторами, пошли, разворачиваясь в строй для атаки рубежей, известных только экипажам.
