Они прошли весь город — по центральной, прямой, как взлетная полоса, улице. Ни в магазины их не тянуло, ни в кино. Встречные военные козыряли Поплавскому и Курашеву, на углу стояли патрульные — старший лейтенант с двумя солдатами, настолько молоденькими, что казалось, у них ломается голос. Они четко сдвинули каблуки. И старший лейтенант, строго взяв под козырек, провожал глазами Золотую Звезду Поплавского, пока они не прошли мимо. Но чувство неловкости Стешу не оставляло. Когда она прилетала сюда к Курашеву в госпиталь, такого она не испытывала. Ожесточение и тревога, захлестнувшие ее тогда, давали ей собранность и твердость. Тогда она была цельной и знала, зачем она здесь. Она шла и думала, как отличается все, что осталось на Севере, от этого города. Ведь и там есть город, и не маленький — длинный, окаймляющий бухту, трудно взбирающийся на скалы, с маленькими корабликами внизу на темно-зеленой или почти черной с глубоким зеленоватым отливом воде залива, с туманными и от этого словно невесомыми скалами напротив. Там тоже есть город. Она думала о нем, и город, над которым летал ее Курашев, над которым и во имя которого он уходил на перехват, представал в ее воображении суровым, сдержанным, и она ревниво сравнивала его с этим — большим, звонкоголосым, залитым солнцем, с пестрой толпой на тротуарах. Стеше казалось, что самим своим присутствием здесь она предает свой Север.
— Да… Вот, значит, — бормотал Алексей Иванович, все еще шаря руками по столу. Потом его руки замерли и он поднял на присутствующих опустошенное лицо. — Умер, товарищи… Климников умер…
— Хорошо. Он, наверное, отвык от нас.
Волков сразу же почувствовал в тоне командующего, в кивке этом отголосок каких-то мыслей, которые были, видимо, у него до встречи с Волковым. В них сквозило и презрение к врагу и грусть.
— Если бы их машина пошла хотя бы немного западнее, — сказал Волков хрипло, — я бы так и сделал.
Марии Сергеевне был слышен его голос, звучный, бодрый. Он заговорил сразу, Поля не успела еще ничего сказать.
— Ну что, летим, товарищи?
«Сегодня какой-то особый день, — подумал Курашев. — Мне сегодня столько сказали».
Видимо, Светлана переживала что-то похожее, потому что она сказала:
Ничего нового не нашел он в листках анализов, рентгеновских снимках, записях Скворцова — все оставалось так же, только Коля, которого он не хотел сейчас видеть, еще на шаг приблизился к концу. Он подумал, что через неделю будет вообще поздно.
Солдаты внизу увидели их И поднялись, не зная, что им делать. Волков рукой махнул им из-за маршальской спины: «Мол, вольно, продолжайте…»
Он шагал, не оглядываясь, через двор, как всегда.
Стеша опустила руки, картофелина упала и покатилась. Она прошла к дивану, где сидел муж, опустилась рядом с ним, закрыла лицо руками, не выпуская ножи. И вдруг неизвестно отчего заплакала. Слезы лились из-под пальцев, она плакала, раскачиваясь из стороны в сторону, точно баюкая то горькое и светлое, что накопилось за все эти дни, что наконец переполнило и хлынуло через крап, наотмашь.
— Вы чем располагаете и как сможете прикрыть отход войск армии? Отход начнется на рассвете.
Мария Сергеевна вес же позвонила Артемьеву. Звонила снизу из гостиной. Артемьев сказал, что он знает о Курашевой и знает, что она у нее. И еще он сказал:
Вслед за этим он поднялся, невольно поднялись и пропагандисты. Жоглов прошел в тишине через весь кабинет, помедлил на пороге, хотел сказать, что совещание прерывается, что он соберет всех потом, но только махнул рукой и вышел.
— Генерал отдыхает, — сердито, в меру тихо и достаточно громко, чтобы генерал услышал, если не спит или успел проснуться, оборвал летчика другой, хорошо поставленный мужской голос.
— Михаил Иванович, — ответила наконец Поля, выговаривая его имя как по-писаному: — Это я — Поля. Спят они. Умаялись и спят.
Больной, которого наконец смог показать Меньшенину главный хирург госпиталя Скворцов, был тяжелым. Произошли почти необратимые процессы в печени и в селезенке мальчика. Перикардит жестокий — сердце, словно зажатое в кулак, едва едва гоняло кровь. И он, Меньшенин, в первый раз осматривая больных в госпитале, сразу же решил: оперировать нельзя. Летальный исход почти наверное, хорошо, если еще не на столе. Но летальный исход неизбежен и без операции. В чужой клинике смерть эта (после операции) будет тяжела ему, Меньшенину, особенно. И он представлял себе лицо Арефьева, представлял, как он будет сочувствовать, говорить нарочито бодро и дружелюбно какие-то слова, представлял себе, как может пошатнуться только-только начатое дело, как поубавится у него сторонников. Мол, здесь еще не созрели условия для такой хирургии. Представлял себе такой взрослый, мудрый взгляд девятилетнего мальчика, хмурился и в конце концов начал злиться на себя, на окружающих.
— Да, скорей. А то мне расхочется жить.
И Курашев ответил не сразу. Он долго молчал. А потом он сказал негромко:
— Это и есть причина того, что ты так поздно пришла вчера?
