По песчаной дорожке, обложенной белеными кирпичами, шла высокая женщина. Соломенные волосы ее на непокрытой голове были собраны на затылке, и только на висках и спереди их растрепал ветер во время езды. На женщине была кожанка. Поплавский сам не знал, почему он все это видит и отмечает: и то, что она была в брюках, и что на ней высокие сапожки, что лицо ее было каким-то решительным и усталым, а некрашеные губы были сомкнуты так, что даже морщинки легли по углам рта. Она все время, пока шла и потом, когда поднималась по широким деревянным, добела вымытым ступеням, неотрывно смотрела в глаза полковника.
Еще некоторое время Алексей Иванович оставался на платформе после ухода поезда. Он стоял и думал, что действительно наступила осень. До сих пор как-то не верилось, что кончилось лето. Иногда вдруг с утра нещадно палило солнце, от стекол и белых каменных стен, от высокого синего-синего неба с блестящими, напоенными свежестью и солнцем облаками в городе, на улице, где стояло многоэтажное здание обкома, становилось совсем по-летнему светло. И только в ветре, тянущем от реки, ощущалось, что где-то в ее верховьях, откуда она несла свои тяжелые темные воды, выпал снег. А сейчас и при солнце Алексей Иванович ясно ощутил, как далеко зашла осень: вот-вот ударит холод. И отчего-то ему сделалось тоскливо и одиноко. Он смотрел вдоль посверкивающих холодным блеском рельсов, за семафоры, возвышавшиеся над переплетением путей, над рядами задымленных товарных составов, над простором замершего движения и сам себе казался таким же семафором — одиноким, темным и решительным. Но это ощущение было недолгим, словно приступ внезапного головокружения. Прошло оно тут же. Он ясно понял, что испытывает все это оттого, что много пережито было им за эти последние дни. И еще оттого, что стоял он перед необходимостью решить для себя что-то необыкновенно важное, что решить надо, необходимо именно теперь — раз и навсегда.
— Кто это? — спросила Ольга.
— Да, профессор…
Говоря сейчас перед строем суровые, может быть, не вполне соответствующие моменту слова, разглядывая этот строй, он понял, что тогда, в 1941 году, когда командир полка оставил его прикрывать отход армии, он посчитал для себя честью последний приказ своего командира. И понял, что и командир, усомнись хоть на мгновение в том, что, теряя людей и сдерживая «юнкерсы», он будет не только радоваться каждой победе, но и умирать будет всякий раз, когда пойдет к земле, разматывая черный с темно-красным огнем шлейф, машина его эскадрильи, не оставил бы он Поплавского в небе над последними ниточками окопов армии.
Это он сказал Сашку, который принялся ковырять что-то на берегу у самого уреза воды.
— Ладно.
Посередине комнаты, у стола, вытянув больную ногу и откинувшись на спинку стула, сидел полковник Поплавский. Он был в форме, с Золотой Звездой над орденскими планками, и фуражка его лежала на углу стола.
Меньшенин, Скворцов, она сама, еще несколько врачей и хирургов, Торпичев, прибывший с Меньшениным, — личность, как на первый взгляд показалось ей, невыразительная и даже неприятная (длинное вялое тело и лицо костлявое, белое, с бесцветными глазами, широким тупым подбородком), — вот тот круг людей, которые находились в госпитале и которые предстоящим им делом были объединены в единое целое. Она не понимала: как так — Меньшенин, могучий, полнокровный, мятежный, и этот, статист. Она все хотела заговорить о нем с Меньшениным, но не решалась.
— А что, товарищ полковник, маршал всегда приглашает к себе летчиков, прибывающих за назначением?
— Не шуми, мамка спит, работала много, поздно легла. Вот и спит.
Полковник налил ему коньяку.
Солдаты варили уху в большом закопченном казане. На катере у них и ложки были готовы, и хлеб крупно нарезан, и под рундуком — фляжка. Для технических нужд выдано было 500 граммов спирта с йодом: чтоб пить нельзя.
— Опять решаем вопрос: быть или не быть?
Она следила за ним, видела его то со спины, то в профиль. Он старел — стал грузноватым, закустились на его большом грубом лице брови, жестче стали глаза… Только волосы, чуть поседев, не поредели и не потеряли блеска. И она любила его таким. Может быть, даже больше, чем тогда, в юности. Тогда это был угар — от весны, от победы, от собственной молодости (вообще-то она тогда считала себя уже старухой), а сейчас все она чувствовала спокойно, может быть, это было ощущение доверия — безграничного, переполнявшего ее до краев, не оставляющего сомнений, — того доверия, которое несет с собой какой-то удивительный душевный уют, — и ничто не страшно, потому что кажется, нет силы, чтобы поколебать это. А может быть, то, что она чувствовала и о чем думала сейчас, называлось чувством родного, где все близко и понятно. Она попыталась ответить себе, но не смогла и улыбнулась. И знала, что, хотя он и не смотрит сейчас на нее, увидит эту улыбку. И он спросил:
