Потом Жоглов наткнулся на ручей и вымылся в нем, руками ощутив, как похудел за эти несколько часов, напился — пил долго и неторопливо отдающую листвой воду, с каждым глотком обретая себя. И когда напился, понял, что не должен, не имеет права так вот просто — взять и пойти на восток, не вернувшись к своей роте, к истоку теперешней жизни, уже совсем иной, не похожей на ту, что была до последнего боя. И он пошел назад, не пригибаясь и не прячась, в рост.
— Вот. — Он указал черенком кисти на фигуру каторжанина в правом углу. Тот стоял, чуть расставив ноги, приподняв острое, злое, одержимое какое-то, с запавшими, ожесточенными глазами лицо. Из-под серой арестантской шапочки выбилась на лоб прямая черная прядь. — Это он…
— Это ты мне говорил, — сказала она с отчаянием и негодованием. — Мне говорил. Я же все помню!
Он понял по ее внутренней собранности и заострившемуся лицу, что она уже не здесь. Но отец не нашел слов объяснить ей, почему он это знает. Он пожал плечами. А она промолчала. Он сказал:
Ольга поняла его. Она через стол коснулась холодными пальцами его руки:
На станции оказалось лишь полтора литра. «Вы что — не понимаете? Где мы вам возьмем столько — резус минус да еще и второй группы?! Заказывать надо».
— А меня Стешкой зовут. Отец у нас волжанин был. Всех так поназывал: Стешка — это я, младшая, брат — Федор, брат — Егор.
Отец сначала не понял, но потом в глазах его что-то дрогнуло, они словно подтаяли. Будто хотел сказать: «А ты помнишь сказку о Мастеровом?» Он сказал:
— Со мной ничего не произошло. Во всяком случае ничего особенного. — Она еще помедлила над чашечкой кофе и, глядя куда-то перед собой, добавила негромко: — А вырастешь… Знаешь, Наташа, ты когда-нибудь поймешь. Не сейчас. — Она улыбнулась, словно возвратясь из своего далека, где только что была: — Нахватаешь золотых медалей, натренируешься всласть, повзрослеешь и вдруг однажды остановишься и услышишь. Сама себя услышишь. И поймешь меня…
«Волга» ушла, и ее красные огни тотчас затерялись среди множества других.
Она шла по штабному коридору, а полковник, прихрамывая, шагал позади.
Они пошли пешком, хотя расстояние было немалым, и огоньки «третьей зоны» маячили где-то далеко впереди и терялись среди посадочных огней. Воздух был настолько пропитан холодной сыростью, что уже через несколько шагов лица Волкова и полковника сделались мокрыми.
…Маршал, поцеловав руку Марии Сергеевны и еще держа ее сухими энергичными пальцами, с коротким изумлением и с явным удовольствием поглядел на нее своими строгими прозрачными глазами.
— Знаешь, — не сразу отозвалась Людмила. Она сидела, касаясь горячим после ванны телом Ольгиных ног, и лица ее в полумраке не было видно. — Нет его и никогда не было. Я очень хотела ребенка. Как почувствовала в себе это…
…Все это произошло километрах в трех от побережья. Курашеву казалось, что от того момента, когда катапультировался Рыбочкин, прошла целая вечность. Рыбочкин должен быть где-то мористее. Не доверяя своему ощущению времени, он оглядывал воздух и море, но нигде не увидел ни оранжевой капельки спасательного жилета, ни лодки. Далеко внизу крутились и трепетали белые хлопья — это летали над волнами чайки.
— Мария… Маша…
Меньшенин летел сюда по приглашению института, но все медицинские учреждения были заинтересованы в его приезде так же, как спортивные учреждения некогда добивались того, чтобы здесь провели Всесоюзные соревнования по гимнастике.
Алексей Иванович вспомнил, что у художников области предстояло в скором времени отчетно-выборное собрание. Шла подготовка к республиканскому съезду художников. И теперь он вдруг подумал, что, видимо, не только здесь, на Востоке, но и в других местах есть свои Штоковы и Валеевы, которые, в общем-то, все хотят добра, но могут и мешать друг другу… А есть еще западный модернизм… Совершенно реальный противник советского искусства — искусства социалистического реализма.
— Ты вот слушаешь, что я говорю, негодуешь, а ведь знаешь, что я права. Ну права же я, мама! Я не знаю, кто виноват, может, я, может, не я… А черт с ней, с виноватостью, не в этом дело. Отпустите вы меня.
Когда полковник приказал Барышеву идти в зону и бросить машину, Барышев ответил совершенно ледяным голосом:
— Не знаю… Не знаю я.
— Угомонись. Выйдешь замуж, сама узнаешь.
— Как хотите, — сказал он.
— Да я — что. Ты вот сама… — Он хотел сказать «не сердись», она перебила:
Меньшенин прервал себя на полуслове, какими-то тревожными, едва ли не больными глазами нашел в белой пестроте халатов и колпаков лицо Марии Сергеевны и сказал только ей одной:
Когда Поплавский и Курашев проводили их к машине и вернулись, Поплавский подошел к столу, стоя, залпом выпил свой остывший чай. Он крепко поставил чашку на стол и вдруг, глядя мимо Курашева, сказал:
