Мария Сергеевна так отчетливо пыталась представить себе лётный городок под просторным северным небом, полковника Поплавского, но видела его таким, каким был ее последний командир дивизии — тот самый, из-за которого она познакомилась с Волковым и с которым действительно в последний раз чувствовала себя так, как должен был себя чувствовать солдат с командиром своим, с настоящим, в котором даже слабость мила. Она несправедлива была к себе, но ей теперь казалось, что никогда всерьез она после этого не испытывала ответственности такой же, как тогда. Мария Сергеевна слушала Стешу и смотрела, смотрела на ее суровое без тени кокетства, без тени тайной мысли лицо и запоминала его.
— Ольга! Что ты говоришь, Ольга!
— Все, старлей. Служи дальше. Кончено…
И сначала Мария Сергеевна никак не могла понять того, почему Поля смотрит на нее как-то с укором и ожиданием и кстати и некстати говорит о Наталье, о том, что сентябрь — в сущности прохладный месяц и земля в сентябре никогда не просыхает.
Поплавский не боялся встречи с ней. Но ему самому сейчас было невыносимо горько. Стиснув зубы, он глотнул:
— Ну что, товарищи? Не знаете, что нужно делать?
Они изредка переговаривались с землей, друг с другом.
— Забыла ты, дорогая, что обещала инвалиду труда и зарплаты.
Нелька почувствовала себя неловко — за все это утро, за свои мысли и ощущения, словно ее уличили в запретном.
Она швырнула на заднее сиденье рюкзак, подумала, склонив голову, и решительно села рядом с Володькой. И он в то же мгновенье резко взял с места.
Полковника он понял сразу, понял и смысл задания. Он не испытал при этом страха или обиды — почему именно его посылает Поплавский, а не Смирнова, почему он отправил сегодня на цель именно их — его и Рыбочкина. Он давно знал полковника и относился к нему не с какой-то любовью или уважением — этих слов он не признавал — не может мужчина любить мужчину. Он и в мальчишках-то ни к кому не относился в своем селе, в доме своем — так вот, «с любовью».
Они вместе подошли к группе летчиков, стоявших у бетонной полосы. Одетые для полетов, кое-кто уже в спасательных жилетах поверх комбинезонов и куртках, они были в фуражках, и только один — в шлемофоне. Летчики молча курили. Скоро появился из тьмы и сам истребитель.
Светлана пожала плечами.
И когда все это было закончено, когда Волков ответил на вопросы общевойсковых командиров, когда рассказал о Курашеве и Нортове, о Поплавском — сухо и скупо — упоминая одни факты и цифры, маршал вздохнул. И, называя командующего округом не по званию, а по фамилии, сказал, что будет сейчас у Волкова и чтобы побеспокоились о, тех, кто прилетел с ним, лично же о нем беспокоиться не надо. При этом он глянул поверх голов присутствующих на Волкова, и усмешка вновь тронула краешки его сухих, острых глаз.
— Да, возможно, — ответил он и снова закрыл полотно.
— Ты не говори об этом. У меня болит душа. Я его привезу. — И опять они молчали. И первая снова заговорила Нелька: — Ты не сердись. Но я никогда не говорила так и никогда еще так не думала. Сегодня Штоков сказал — мы выше их. Он о передвижниках говорил. И я стала думать: правда, это правда. Только — это он выше. А я не выше. У меня еще чего-то нет. Я писала эту вещь желудком. Старик говорит, что это желудком писать, если ловить мгновенье, состояние, позу. Позой объяснять смысл. Словно живопись — подпись под фотографией. Я видела его холст — «Сорок второй» называется. Он в мгновенье видит суть на многие времена. Берет мгновенье, а видно время. И мне кажется, что он тогда видел и мое поколение, видел и знал, что произойдет со мной и с Ольгой. А я этого еще не умею. И не знаю — сумею ли теперь. Ты понимаешь, что я хочу сказать, Витя?
После небольшой паузы бабушка сказала:
В последнюю встречу, когда он приехал в клинику прощаться, в ординаторской, глядя на него среди своих врачей, среди сопровождавших его людей в белых халатах — тут были и из облздрава, и Арефьев, все как положено, чтобы проводить человека с мировым именем, — глядя на него (на нем был белый, почти голубоватый халат — не тот операционный, завязанный на спине, а парадный, как мундир, профессорский, приоткрывавший лацканы черного пиджака — и там, переливаясь, торжественно сверкнуло лауреатское золото), — каким-то внутренним зрением она увидела и его грусть, и растерянность, и все это сквозь оживление и привычную распахнутость его. Видимо, скорее всего с Арефьевым они, прощаясь, выпили. Она глядела в его дорогое и понятное ей лицо и вдруг подумала, что это хорошо, что он в конце концов уезжает — можно будет прийти в себя, отдохнуть, расслабиться, по-прежнему подумать о детях, о муже.
Курашев достал из багажника узел. Он сказал, указывая рукой вниз, на плес:
И Волков молча согласился.
Ступив на бетон, Меньшенин уже окончательно узнал Арефьева, улыбнулся ему и склонил в поклоне бритую лобастую голову.
