— А это? Все это? Людка, Ирочка, она же без меня не может уже. Клиника… А? Пусть все останется так.
— Поэт, который врет. Пусть будет под сковородкой… Ну, давай, старина.
Была пауза.
Она ничего не ответила, повернулась и пошла. И было слышно, как затихают вдали ее шаги.
Но она шла и шла сюда, превозмогая в себе этот страх. Она научилась вместе с Людкой переворачивать больных, умывать ваткой, смоченной теплой водой, их лица…
— Кто же, Раечка? Мы никого не ждали. Сегодня пятница — обход.
— А я знаю, — тихо сказал он. — Я давно знаю. Как только впервые ты поехала с отцом. Помнишь? Там еще речка была? И знал, когда мне приказано было отвезти вас всех на дачу… Помнишь? Ты думаешь, дело во мне? Думаешь, все дело в том, что вы пели идиотские песенки и вели себя так, будто меня здесь и нет? Наташка… Наташка… Мне жалко тебя было… И не будь я солдатом — повышвырнул бы я твоих дружков из машины, а тебе бы всыпал… Чтоб очнулась… Ты думаешь, что я тебе нравлюсь… Ерунда… Не я тебе нравлюсь… Это ты сама себе нравишься, понимаешь? И брось. Не трави мне душу. Что я тебе могу предложить? Гимнастерку? Консерваторию? Институт? Может быть, мне бросить все — брата, сестру, мать, село свое — и жить при тебе? Отец твой меня в училище пошлет, а потом я буду ждать тебя в вестибюле спортзала с шубкой твоей на коленях?
Он проверил сам все, что было нужно для операции, и, обернувшись к сопровождавшему его персоналу и не глядя ни на кого, сказал:
— И я видела ее. Знаешь, Миша, я очень много думаю о ней… Она была у нас… Там, дома. Она прилетала на один час, и я затащила ее к себе. Мы говорили с ней. И как-то очень хорошо поняли друг друга.
И, конечно, она не приехала. А он построил станцию. Потом строил филиал института. И ему было хорошо там, только время от времени подкатывало к сердцу это воспоминание о Пассаже и о Фонтанке. Но, странное дело, все это имело значение до тех пор, пока он не увидел выросшую теперь дочь. А сейчас все причины поблекли, и он думал, что никто, кроме него, не виноват в том, что они не вместе. Теперь она выросла, и даже есть кто-то такой, о ком она помнит и думает даже в эти минуты. И он стал говорить ей о том, где жил, с кем свела его судьба на Севере. Рассказал, как вдвоем с водителем проехал всю трассу и все перевалы. Однажды они остановились на самой вершине перевала. Заглушили мотор и выбрались на трассу. Влажная галька скрипела под их сапогами. И казалось, было слышно, как сырые, холодные тучи шуршали, сползая по склонам в сторону океана. Рассказал даже, как в чьей-то избе, куда занесло их ночью и где вповалку на полу спали рабочие с прииска, он на ощупь нашел ведро и кружку — попить. И хлебнул, оказалось, спирт.
Меньшенин смотрел мальчика, и Мария Сергеевна чувствовала и понимала, что думал он сейчас о другом — это была не растерянность, ничто не ускользнуло от Меньшенина. Он отметил и послеоперационную гипертонию, и цвет губ… И в этом была его колоссальность. Тревожно думая о предстоящем разговоре, все еще не разжимая кулачков в карманах халата, глядя на него потемневшими от тревоги и волнения глазами, она видела, что в Меньшенине два человека. Один вот он — профессор, хирург, которому достаточно прикоснуться кончиками припухших от ревматизма и облупившихся от частых стерилизаций пальцев, чтобы почувствовать и понять то тайное и страшное, что происходит в слабеньком, но жаждущем жизни и здоровья теле и что, бывает, так и остается за семью печатями от многих ее коллег. И другой Меньшенин — он тоже был здесь — готовился к разговору с ней.
И тогда Ольга позвонила отцу. Ей было в ту минуту все равно, у кого просить. Для себя или по любому иному поводу она не стала бы ему звонить. Но тут позвонила — через «Марс», через «Озеро», где телефонист-солдат помедлил, прежде чем соединить. Ольга сказала звенящим голосом: «Да что ты там в трубку дышишь — из дома звонят. Звонит дочь генерала Волкова, понятно?» Через минуту она стала сама себе противна. Да и шофер был здесь, все слышал, но только скользнул по ней неопределенным взглядом и стал глядеть в окно.
Она понимала их еще и потому, что «это» было ей уже знакомо по прежней жизни — по войне. Такими возвращались летчики: уже подсчитаны пробоины и перевязаны раны, но еще не все вернулись, еще не известно было, вернутся ли все, кто улетел, но сами-то они живы, дымные трассы зенитного огня, тянувшиеся, словно щупальца, к плоскостям их машин, — позади… Уже ни «мессеры», ни собственные неполадки им не страшны, и задание, несмотря ни на что, выполнено.
А между тем наступала осень. Она исподволь подбиралась к аэродрому, к стоянкам — короткая северная осень. И еще несколько дней пропало из-за тумана, который сырыми серыми клочьями придавил аэродром. Потом ударил ветер с океана. Он был холодным и сырым. Кто-то сказал Барышеву, что и зимой здесь будет так же, только выпадет масса снега, и что, в сущности, уже придвинулась зима.
— Я ничего не понимаю в поэзии, — сказал Барышев.
