Еще несколько мгновений полковник держал микрофон, уже выключенный, постукивая им по ладони.
Там, куда она звонила, было много людей — это было слышно, говорили сразу несколько человек.
Любому другому хирургу достало бы гордости до конца дней, сделай он то же, что сделал Арефьев. А Арефьеву в преддверии встречи с большим ученым-хирургом на мгновение показался жалким тот итог, который он попытался подвести сейчас.
— Идемте. Покажите мне вашу клинику, Мария Сергеевна… Если не трудно.
Стеша, не отнимая трубки, открыла тяжелую дверь телефонной будки, спросила у своих:
В первые минуты сеанса Нелька еще помнила об Ольгином присутствии, а затем она увлеклась. Увлеклась и Ольга, смотрела, как из неразберихи линий на большом листе ватмана у Нельки стал появляться человек — тот, что сидел там, наверху. Это был он и не он.
— Садитесь, капитан. Вы служили в Н.?
Рита отозвалась не сразу:
Сбегая к машине, она подумала: еще несколько дней назад надела бы то, что просил Волков — было бы кстати, а сейчас — нет. И он, наверно, обидится. Обидится, пока не поймет.
Наташка становилась взрослой. Ведь она знала заранее, что у отца высокий гость, а сделала вид, что не знала этого.
— Устали, Маша… Я знаю, что устали, и вижу.
А тот вдруг, усмехнувшись, сказал:
— Да… да! — радостно кивнул он. — «Океан». Вот видишь, даже название забыл!
Барышев ни разу еще не бывал в такой ситуации и никак оценить всего этого не мог. И он решил не думать на эту тему.
— Первый, — сказал генерал.
— Ну и черт с тобой! — вдруг во всю мощь своего баса, неожиданного в его тщедушном теле, проревел оператор.
— Вот, — сказал командующий, со стуком положив указательный палец на карту, — вчера ты потерял свои машины здесь. Тебя перехватили при наборе высоты. Капитан, — сказал он кому-то невидимому, — давай твоего люфтваффе.
Волков, впервые оказавшись в этом северном краю, сразу, с первых шагов своих принял все это. И он отметил и острый, хотя и едва еще заметный холодок, который ощущался на ходу, когда в гигантскую воронку, образуемую горным хребтом, потянет воздух, и своеобразный запах, который не могли победить запахи аэродрома. Даже собственный голос показался ему чужим, здесь он словно терялся — такое над головой было бесконечное небо и такое бесконечное пространство ощущалось вокруг за чертой аэродрома и еще дальше — за горным хребтом… И люди здесь несли на лицах отпечаток высоких широт и зимнего солнца — загар был таким, точно с примесью йода. И глаза у пилотов и командиров светились как-то особенно — просторным голубоватым светом, и этот отблеск голубого несло на себе все — и скальные обнажения на заснеженной сопке, и поздняя зелень, и ветви стланика, и дома поселка в отдалении, и серебристые поверхности истребителей, высокой лесенкой стоящих у края аэродрома. Только молодые солдаты эскадрилий, наверное, еще не успели за время службы обрести этот необыкновенный отпечаток.
— Пожалуй, вы правы…
— Проводил, значит, — тихо отозвался Жоглов. И Варфоломеев, научившийся за многие годы работы с начальством понимать все, повел машину медленно, вокруг, точно давая своему пассажиру время прийти в себя.
— Кого вы имеете в виду, коллега?
Из вежливости, а также из того, что понял состояние человека, Меньшенин не высказал ему своего отношения. Но он тогда стиснул зубы и со злом, яростно подумал: «Ерунда! Это мелодрама».
— Я сейчас приеду. Через пятнадцать минут.
Алексей Иванович закурил. И спичка в его руках зажглась в тишине, словно выстрелила. Он подержал ее, разглядывая крохотное, но очень светлое пламя, и положил в пепельницу.
И опять утром была стремительная дорога на хорошо отлаженной машине, опять был полковник. И полковник сказал:
— Мыться, товарищи, — сказал Меньшенин.
Генерал не поверил, но доискиваться не стал. Собственно, при первом упоминании имени старшей дочери сердце его тревожно замерло. И он теперь все больше утверждался в том, что если дома что-то случилось, то лишь связанное с Ольгой. И тревога его укрепилась еще и от странности в поведении Марии. Все было и то же, и не то. Она словно сквозь пальцы уходила, оставляя неосязаемое — блеск глаз, грусть, совсем иную, чем та, которую он знал в ней. Эта грусть, таившаяся в углах ее милого рта, залегла, словно навсегда, серьезно светлая, какая-то неторопливая. Сейчас она медленно шла впереди рядом с маршалом. И Волкову казалось, что и походка ее изменилась за те дни, когда он улетал. Ему делалось обиднее и обиднее. Но он сдержал себя. Да и ум его, и сердце пока еще не освободились от пережитого настолько, чтобы было место для сегодняшнего.
Бабушка сама не приходила в эту комнату. К ней надо было идти, чтобы пожелать спокойной ночи. Светлана так и поступала, когда с вечера оставалась дома, но бабушка рано ложилась спать, и после комсомольских собраний и иных своих вечерних отсутствий Светлана ее не тревожила.
