В операционную тянулись шланги телевизионной аппаратуры. Ординаторская, дверь в которую была открыта, битком набита народом. Ольга, погруженная в свои переживания, отметила, что больные в голубых фланелевых пижамах тоже встревожены, взвинчены и стараются держаться поближе к ординаторской палате, в которой, видимо, находился мальчик.
Он паузой дал Барышеву возможность приготовиться и собраться.
Он вынул из конверта снимки, прикрепил их к экрану, включил свет. И чем больше смотрел, тем больше нарастало ощущение, что все это происходит с ним самим. Все симптомы он чувствовал: как каменеет его сердце, как тяжело и опасно ему двигаться и дышать. И ему хотелось прямо ногтями разодрать себе грудь. Такое с ним бывало — это как припадок. Потом прошло. По спине и за уши поползли струйки холодного пота. С кривой усмешкой он подумал о себе: «Надо было идти на сцену: умею вживаться в роль…»
Бессонная ночь не утомила ее. Не было в ней и нервозности или прилива веселья. Просто движение жизни, течение времени стали как-то более осязаемы… И все это создавало в ней какое-то своеобразное ощущение заполненности.
— И я тоже… Была на гимнастике. А оттуда не позвонишь. Может, позвоним сейчас? — спросила Наташа, заглядывая Ольге в глаза.
Может быть, это длилось недолго, но никогда еще генерал Волков не испытывал такого ощущения полноты жизни, все здесь было — и осознанная радость, что увидел и узнал этих людей, и тоска оттого, что ему уже нельзя там с ними — и что теперь не скоро судьба сведет его лицом к лицу с Курашевым, с Поплавским, этим странным так и оставшимся не разгаданным капитаном. Для Волкова они перестали быть только офицерами — капитанами, майорами, полковниками. И ему было необходимо, чтобы они сами увидели в нем не только генерала, заместителя командующего, человека, уважать которого положено по уставу и по традиции, а именно его, Волкова, и сами не видели бы себя в его глазах только офицерами без имени.
На удалении пяти тысяч Курашев перешел на визуальное сопровождение. Чужой самолет уже уходил. Он только приблизился к воздушной границе и теперь уходил, описав параболу, — ее линия пришла из небыли и уходила в небыль.
— Да ничего мы не думали! Что мы думали! — И вдруг все засмеялись.
Потом она пришла в себя, и первый, кого она увидела, был полковник Поплавский. Лицо его было смертельно бледным. Он понял, что произошло с ней. А стол уже накрывали, летчики открывали банки, звенела посуда, всем властно распоряжалась Жанна.
— Нету же! Видите — нет!
— Простите — Барышев?..
— Ну как? Что — маршал?
— Мама, у тебя гости?
— Я хочу ему в рожу посмотреть, — неожиданно и зло сказал вдруг Поплавский.
— Мне тоже. Но я — другое дело. И мне некуда деваться. А вы… вы решайте сами. — Она молчала, не зная, что ответить ему, а он продолжал: — И все же надо, чтобы вы знали: я хочу вашего участия.
— Не сердись, милый мой, — тихо и серьезно сказала Мария Сергеевна, чуть откинув голову, чтобы лучше видеть. Она смотрела на него. Его серые глаза были темны.
Она вдруг медленно положила гребень на комод, подняла руку к волосам, приподняла их, обнажив уши. Волосы лились сквозь ее пальцы на плечи и по локтям, а сама она выпрямилась и как-то привстала на цыпочках — словно потянулась.
Высокий, молодцеватый, загорелый дочерна генерал-майор давал пояснения руководителю и членам комиссии. Повинуясь движению его руки, от короткой, но монолитной шеренги экипажа очередного танка отделялся командир — шаг вперед, рука резко вверх к черному шлему — и снова вниз.
— Не обижайтесь, Барышев, бабушка ждет меня. Она уже начала беспокоиться. А мне еще далеко, и я устала. Ну просто ноги не идут. Мне интересно с вами, я не обманываю.
— Маша, Ольга, Ната, прощаться! Улетаю. — Генеральский баритон, плотный и красивый, прозвучал на весь коттедж.
Барышев еще раз увидел океан. Но не сразу понял, отчего так неясно он виден был ближе к берегу и отчетливо — у горизонта.
— Полез бы… Ты бы обязательно полез…
— Так.
Вот в таком состоянии она появилась на пороге гостиной. И, застав мужчин (отца и маршала) и Марию Сергеевну так же пьющих кофе и ведущих неторопливую беседу, почти со слезами произнесла:
Девочка действительно была хороша. Даже в этой своей игре. Она играла во взрослую, и хорошо было то, что она сама считала это игрой.
С невысокого борта человек в строгой морской форме и с повязкой на рукаве глядел на них. Потом он исчез. И вдруг вернулся, неся в руках что-то серое, большое.
С Аней Меньшенин говорил и вчера и позавчера. И вообще, всякий раз, обходя больных, которые интересовали его, он особенно долго задерживался в ее палате. И вчера он ей сказал властно и, как подумалось Марии Сергеевне, грубовато:
— Может быть, поедем к нам, Алексей Семенович, да и пора уже — пятый час. Мария рада будет.
