Марии Сергеевне показалось, что в изумленных глазах Наташи сверкнули слезы. Да, так оно и было: дочка с трудом сдерживала их. И сдержала. Потом Наташа сказала:
— Поняли?.. Коллеги… Что будет с больным после операции, если нахлынет такая толпа?
— Отвези ее, Володя. Если хочешь — оставайся в городе. Но к восьми утра ты должен быть здесь.
— Двенадцать…
А еще Наталья думала, что Мария Сергеевна все это понимает так же и лишь из гордости не хочет согласиться с ней. И машину не послала. «Если бы отец знал!»
Спустя двадцать минут — после обоюдной неловкости — сидели они в кубрике катера и солдаты с той удивительной спокойной неторопливостью, что бывает именно у бывалых солдат, угощали их ухой. Перед маршалом, Волковым, перед Марией Сергеевной на газете лежал хлеб и деревянные ложки. И когда начали было есть, старший солдат поглядел на младшего. Младший на старшего. Потом старший глянул на маршала.
Однажды — это было давно-давно — все пережитое Барышевым за эту неделю отодвинуло прошлое куда-то за ту черту, за которой все сделалось «давно», — комэск сказал ему:
Он стоял и курил, ожесточенно, глубоко затягиваясь, что делал очень редко, потому что умел собою руководить. Арефьев много видел на своем веку смертей человеческих, ему не случалось воевать — не пустили, но он видел смерти и на столе, и в палатах, он встречал людей, которые знали заранее и твердо, что недуг их неизлечим, видел глаза людей, умиравших в полном сознании, — это было тяжело. Но он не то чтобы привык, а готовил себя к этому, и готовность эта утвердилась в нем.
— Катька, — позвал отец.
Не отрываясь от своего дела, мужчина сначала молча кивнул, потом обратил к вошедшему свое лицо — темное от загара, скуластое, курносое, очень мужское.
Ночью по плану предстояли полеты — ожидалась облачная погода. Волков обошел в сопровождении Поплавского все службы, побывал на стоянках эскадрилий, на КП. Ходил с удовольствием, замучил всех. И его сопровождающие начали редеть — один из офицеров-специалистов первым попросил разрешения идти по своим служебным делам, и генерал его отпустил, потом — щеголеватый подтянутый капитан. Затем и Поплавский начал отпускать своих — у них были свои дела. И генерал Волков понимал, что не имеет смысла держать возле себя людей, — он ходил здесь уже не столько по службе, сколько оттого, что ему это нравилось. И суховатый пожилой полковник Поплавский с золотой звездочкой на тужурке над целой стопкой колодок, низенький, но такой ладный, что сразу было видно, что он на службе очень давно, и который старательно скрывал свою хромоту, — нравился ему, и было неприятно и досадно, что скоро предстоит говорить с ним о ЧП.
Алексей Иванович распрощался с ними. Ему было как-то нехорошо. И вдруг он вспомнил, что этажом ниже лежит Климников. За делами он все забывал его навестить. Да и хотелось Алексею Ивановичу его увидеть. Он искренне жалел всех, кто серьезно заболевал. Сам же и не помнил, когда болел всерьез. На профилактическом осмотре врач его удивился:
В дверь, противоположную той, в какую входил Волков, вошел немец. Это был первый в жизни Волкова вражеский летчик, которого он увидел так близко.
— Лечить надо, без ноги останетесь.
Шофер довез Жоглова точно до места, где брал его днем. Алексей Иванович в мягком свете автомобиля пожал руки секретаря и директора завода, постоял, пока «Чайка» не унесла свои красные подфарники за поворот, и пошел домой. Он лишь потом сообразил, что секретарь, видимо, не случайно высадил его первым, хотя дом директора завода они уже проехали. Должно быть, хотел поговорить о чем-то с директором.
Второй день был отдан артиллерии, третий — стрелковому оружию. Волков даже видел, как командующий округом стрелял сам, и стрелял неплохо. Один из генералов-авиаторов сказал Волкову:
— Ну, мама, — немного раздраженно, но сдерживаясь, заговорила Наташа. — Ты же знаешь, в понедельник у меня гимнастика! Я Поле об этом толкую, а она одно заладила: звони маме да звони! Ведь все знают — у меня в понедельник, в среду и в пятницу гимнастика. Господи!
И если бы Поплавскому до малейшего оттенка не знаком был его голос, медлительный и, на первое впечатление, бесцветный, точно Курашев всегда был погружен в какие-то свои размышления, — полковник не узнал бы его.
— Но ведь это же трудно?
