Она позвонила домой, оживленно говорила с матерью, и при первых же звуках голоса Марии Сергеевны поняла — мать надеется, что у нее все прошло, а что было ночью — забыто. Ольга слушала ее голос, любовалась им — молодым, гибким, представляла себе лицо ее, гордилась в душе, но спокойно и легко думала, что жить дома не станет. А будет жить сама. Сама во всем.
— Сделай еще так… — сказал отец и, вынув одну руку из-за головы, сделал ею неопределенное движение.
Поначалу режиссер относился к Волкову несколько необычно, называл его генералом свободно, однако держал между Волковым и собой прозрачную, но непроницаемую стену. И в один прекрасный момент на съемках, которые велись на аэродроме, генерал вдруг догадался, что многого чисто человеческого не знает этот режиссер, а его эрудиция, мягко говоря, не так уж и безгранична и производит такое впечатление оттого, что режиссер умеет пользоваться неопределенными местоимениями «как-то», «где-то» в сочетаниях со словами «ощущение», «я думаю», «здесь надо сыграть так». Его замечания выглядели, на первый взгляд, тонко, мудро. Услышишь впервые и оробеешь. «Я где-то ощущаю, что это надо сыграть как-то так», — и при этом неопределенный, пластичный жест рукой — по-мужски сильной и красивой. И вот там, на съемках, он понял вдруг, что за этими словами у режиссера стоит обыкновенная беспомощность. От сердца отлегло. Волков стал работать со съемочной группой с удовольствием. Это почувствовал и режиссер, и все, в конце концов, встало на свои, как считал Волков, места, и режиссер начал относиться к нему даже с большим, нежели было нужно для фильма и для отношений между ними, почтением. А генерал даже был некоторое время слегка влюблен в актрису, снимавшуюся в главной роли.
Поплавский стрельнул по ней хитрыми глазами и нахмурился, чтобы скрыть улыбку. Когда они, сняв тужурки и фуражки, прошли в комнату, Стеша в фартуке, с ножом в одной руке и полуочищенной картофелиной в другой, требовательно спросила:
Барышев ничего не сказал, он стоял в кабине молча и был благодарен летчикам за то, что те ни словом, ни взглядом не отметили его появления. Ему было хорошо и удобно стоять здесь, ощущая сквозь подошвы вибрацию машины от работы двух мощных двигателей.
— Да.
Это могла быть «Валькирия». Поплавский знал, что это многоцелевой самолет с дальностью около семи тысяч километров и с потолком в двадцать две — двадцать семь тысяч метров, при скорости около двух с половиной «М». У Поплавского, который отлично представлял, что это значит для него, залегло на самом дне души беспокойство.
— Хорошо, — сказала она, — я буду работать.
Артемьев все смотрел на нее.
Может быть, он надеялся, что она станет его успокаивать, что-нибудь говорить. А может, он действительно больше не в состоянии выносить все. Но она не стала оправдываться, как сделала бы еще неделю назад из жалости и какой-то материнской нежности. Сейчас же, после того, как она за одни сутки повзрослела на несколько лет, когда за ней стояла откровенность Штокова, когда с такой прямотой и беспощадностью она думала о себе, она не стала этого делать. Мягко, но четко она отозвалась:
— Нет, — энергично покачал головой маршал. — Ты не понимаешь меня. Я очень жалею, что у меня нет сына… У меня есть внук. Заканчивает ИМО, как они говорят. Вот как. Институт международных отношений называется…
— Скажи: она всегда такая — эта река? У нее есть имя?
— Нет, папка. Ничего не случилось. Мы тебя очень ждали. Вот и все.
Встреча с сыном была словно обморок — нахлынула нежность, как будто водой захлебнулась, и, стоя перед ним, — маленьким, растерянным, прижимая к груди его, упругого, сбитого, она вдыхала запах его волос — запах солнца, тепла и молока, так пахло и ее детство…
Он умел спать тихо и спокойно, точно маленький. А она все никак не засыпала. Да и не хотела спать. Эта ночь, длящаяся целую вечность, дорога была ей, и она жалела, что уже четвертый час. Она осторожно встала и вышла на балкон. В лицо хлынула ночь — свежая, ветреная и сырая. И обещала эта ночь утром ослепительное, но уже прохладное солнце. И дорогу она обещала ей. У ночей есть одна особенность. Они обещают то, чего ты очень хочешь сам. А Нелька хотела новой работы. Она знала теперь, как надо будет подходить к ней… «Я напишу Ольгу, — подумала она, — и в Ольге напишу себя».
— И у вас.
— Чайку бы нам, профессор… Прикажите, а?
— Я думала, что вы не придете. — В ее голосе слышались слезы.
— Я думаю, нет нужды полковнику сейчас докладывать обстановку, — сказал Волков. — Все присутствовали на ночных. Ребят ищут: с неба, на суше и на море. Предлагаю товарищам офицерам впредь, до особого распоряжения, действовать согласно полученным ими заданиям. Это все. Вы свободны, товарищи!
По-прежнему чужие машины, словно тяжелые капли по стеклу, скатывались сверху и где то южнее аэродрома Поплавского исчезали из поля зрения операторов, растворяясь в немереных пространствах над океаном. Установился удивительный ритм работы и жизни — напряженный и спокойный в одно и то же время.
— Вы со мной пойдете?
