— Ты чего это? А мамка?..
— Я сейчас приеду…
— У тебя что — радио есть?
Володька вел машину одними кистями рук. И предместья города, через которые проходила асфальтовая дорога с маленькими тайнами в деревянных домах, встречами и надеждами, которые Наталья допускала для живущих здесь и которых не предполагала себе, проносились за стеклами автомобиля.
Здесь, в отделении, больные жили подолгу, по нескольку месяцев, и к ним привыкали так, что они не казались уже больными, а словно и больные и все сестры работали вместе в одном учреждении. И только смерть все возвращала на свои места. И когда кто-нибудь умирал после долгой отчаянной борьбы за его жизнь — в отделении устанавливалась тишина. У кого-то открывалось кровотечение, кто-то температурил, кто-то не мог спать, кто-то грубил: «А, все равно один конец…»
— Я не хочу спорить.
Некоторое время понадобилось Марии Сергеевне, чтобы прийти в себя. И поднялась наверх она уже вполне собранная и грустная, с какою-то тишиной внутри. Курашева стояла перед книжным стеллажом, держа руки в карманах.
Он поднялся и пошел к зарослям. Она смотрела, как он шел. Рукава его были засучены, в руке он держал топорик.
Рентгенолог был уже тут. Он стоял возле столика службы крови, и лицо его, белое и полное, ничего не выражало. Он даже без холодного любопытства смотрел издали на операционную рану. И ждал. Мария Сергеевна поняла, чего он ждет — материала для диссертации.
— Нет-нет, — торопливо и словно виновато перебила его Нелька. — Нет, здесь много замечательных вещей, это законченные вещи. И мне никогда не написать так… Честное слово.
— Ни черта я не летал, Машенька. Другие летали, И это, видимо, надолго.
Меньшенин пока не знал, как себя вести, не находил верного тона и отвечал неопределенно и невпопад. И Мария Сергеевна, с любопытством поглядывавшая на прибывшего коренастого и, словно лесоруб, плечистого профессора, подстерегла это его состояние и улыбнулась. Ей понравилось оно, и понравилось ей еще и то, что Меньшенин, как всякий ни разу не бывавший в здешних местах человек, прилетел в демисезонном пальто, оно было сейчас на нем, мешало ему, и он испытывал неловкость, оттого что шел рядом с людьми, одетыми почти по-летнему.
— Что — Ольга? — обернулся генерал.
Аннушка чувствовала себя хорошо. Ребятишки в детской шумели и баловались, значит, тоже все было нормально. А Марии Сергеевне казалось, что не одну ночь она не была здесь, а долго-долго. И запах клиники, ее привычная жизнь, отодвинутая от нее переживаниями этой ночи, тягостной встречей с мужем, с маршалом, сделались для нее такими желанными, такими единственно нужными, что даже защемило в груди. Она медленно шла по отделению, здороваясь с санитарками, медсестрами, больными, думала, какая это радость знать о каждом и каждого, кто встречается на пути, чье лицо возникает в поле зрения, почти физически ощущать свою связь с ними.
— Да. Я понимаю вас, — отозвался Арефьев.
Все молчали некоторое время. И Волков вдруг вспомнил Поплавского и понял, почему вспомнил: там, ночью, на аэродроме, Поплавский не договаривал, видя в нем, Волкове, так же как они сейчас в маршале видели, человека, от которого зависит ясность в душе.
Артистов посадили на модные стульчики полукругом по всей сцене. Женщины блистали ногами, мужчины умело сидели на виду у всех — генерал бы не смог сидеть там вот так, как на блюде. И она увидела его, сразу поскучнело и осунулось ее лицо. Она долгим внимательным взглядом поглядела на Марию и опустила глаза.
И тут случилось то, что было бы не страшно в любых иных условиях, кроме тех, в которых он оказался сейчас и которые осложнялись с каждым мгновеньем: вынос — язык тумана — втянулся между горами и стремительно полз к аэродрому. Топлива оставалось на несколько минут полета. Но прибор, указывающий угол глиссады планирования, дрогнул и омертвел. Точно такой же прибор дублирован и на кабину второго летчика. И там он тоже отказал. Теряя высоту по пяти метров в секунду, Барышев не отрывал глаз от вариометра.
— За каким чертом ты кровь тогда доставала?! Мне ребята говорили, как ты по городу носилась. Давно бы уже конец — и всем легче.
Девушка, опершись на тонкую руку, обернулась к нему. Он шел и видел, как недоумение на ее тонком лице сменялось изумлением. Он шел, как на радиомаяк, — на два этих сияющих огромных глаза; и все — лицо ее, фигура, и темная речка за ней, и берег — покачивалось перед его взором, словно в полете. Может быть, именно это ощущение остановило его. Поплавский, точно его толкнули в грудь, остановился, повернулся и пошел обратно.
Когда их — Курашева со Стешей и Поплавского — устроили в гостинице, когда Стеша обжилась в номере с двумя полированными кроватями и зеркалом с низу до потолка, с ковриками на полу и пейзажами на стенках, с ванной и туалетом, от чего она сначала восхищенно оробела, а потом погрустила; когда им сказали, что сегодня они свободны и могут заниматься своими делами, посмотреть город, походить по магазинам, они вышли в город.
После долгой паузы, которая не мучила их обоих, он внезапно сказал:
