Анжела даже сходила на исповедь — в пятый или шестой раз в жизни. Путаясь и не зная, как донести свои мысли до замученного человека в рясе с усталым лицом и красными от недосыпа глазами, Анжела бормотала, что чуть ли не радовалась в свое время Катькиной гибели, что ей кажется, будто это она спровоцировала катастрофу постоянным нытьем и жалобами на жизнь, что теперь она чувствует себя счастливей, чем раньше… Священник прервал ее, не дослушав:
— Вину за весь мир на себя не бери, грех это, гордыня. Что младенца не оставила, правильно, воспитывать его в вере надо, чтобы мать-отца родных поминал, молился за них. Молитвослов читай, там все есть.
Священник накрыл голову Анжелы платком, наскоро пробормотал молитву, потом кивнул ей — иди, мол. Его можно было понять, за Анжелой толпилась огромная очередь, и так каждый день.
Она ушла из церкви все в том же смятении, не получив успокоения и ответов на вопросы. Максимка, конечно, вместе с ней ездил на кладбище и ставил свечи за упокой, но это оставалось для него внешней атрибутикой. Хорошо было бы уверовать искренне, но что делать, если не получается? Она продолжала иногда ходить в собор, и в эти редкие визиты видела — у всех, у таких же, как она, захожан, и у воцерковленных в глазах поселился одинаковый страх.
На улице было пусто. Конкретно этот участок нужно было отремонтировать уже лет пятнадцать как, но все у города руки не доходили, а теперь по поводу дикого состояния дорог мэр гордо объявил, что у властей есть более важные задачи. Кто знает, что он имел в виду — педиатрии и школьного образования на повестке дня больше не было, с прочим власти справлялись так же хреново, как и до ратоньеры. Дома ветшали, в больницах не хватало мест, преступники всех мастей чувствовали себя как рыба в воде, и это не считая страха перед терактами.
Пустая часть города напомнила фильм о блокадном Ленинграде. Нет, там было лучше, там была надежда на победу, было стремление спасти хотя бы детей, был мотив для дальнейшего существования, ибо не существует неразрушимых цепей. А вот когда спасать будет некого… Доигрались, наотправляли во Вселенную посылов: надоело ждать, что дети будут счастливее, хотим жить здесь и сейчас — вот и получили. А те, у кого власть и деньги, как не спешили ими делиться, так и не спешат. Драма человеческой жизни всегда одинакова, вот только последний акт пьесы не удастся досмотреть до конца. Уже сейчас бывают перебои со связью, да и она не доживет по-любому, а за Максима страшно.
Анжеле вспомнился фильм, снятый в первые годы эпидемии, когда никто еще не верил, что род людской обречен. Его быстро сняли с проката, уж очень впечатляющими оказались кадры, на которых последний человек — дряхлый старик — идет, ковыляя, по разрушенному городу, а за ним трусят тени одичавших собак, ожидающих, когда двуногое существо упадет и можно будет устроить пир. Ролик все равно разошелся в Интернете, и люди пересматривали его с чувством, с каким трогают незаживающую рану.
Мать тоже когда-то признавалась — пью от тревоги за тебя, дочь, а потом вставала в позу оскорбленной невинности: да как ты смеешь! Да как ты меня подозреваешь! Анжела мысленно клялась себе, что никогда так поступать не будет, а вот поди ж ты. И так же начала выпивать… но она бросит! Рядом на перекрестке магазинчик, где торгуют дешевым спиртным, а она даже заходить не будет. Или в последний раз?.. Нет, чтобы даже поползновений таких не было, домой пойдет по безлюдной дороге, конечно, там опасно, но что у нее воровать?
Холодный ветер закружил между домами, фонари не горели, улица освещалась лишь падавшими из окон квадратами света. Анжела шла посередине дороги, почти ничего не опасаясь, — кому нужна пожилая бедно одетая тетка?
Визг шин рядом раздался внезапно и фары осветили пустое пространство в считанные секунды. Кто-то из мажоров не захотел толкаться в общем ряду машин, посчитав, что колеса дорогого авто смогут проехать по разбитой нечиненной боковой улочке. Женщину на проезжей части увидеть они не ожидали. Только парочка случайных прохожих вскрикнула, когда человеческая фигура, получив удар бампером, пролетела несколько метров и шлепнулась на развороченный тротуар.
Осень, хоть и холодная, была необычайно красивой. Ее не омрачали сумерки, сгущавшиеся над человечеством, она не обращала на них внимания или же демонстрировала свое великолепие, пока еще было кому его оценить. Желтые клены шуршали своими ослепительно яркими листьями над старым кладбищем, выделенным городом для общественных похорон. Их помог добиться дядя Кирилла, директор крупного комбината — вообще-то за свой счет городские власти хоронили только пенсионеров. Проводить в последний путь трудоспособного человека стоило денег, и немалых, а Максиму их просто негде было взять. Кладбище разрослось до огромных размеров для их небольшого городка, его давно полагалось закрыть и выделить место для нового, но теперь необходимость в этом отпала.
