Ощущение было невероятным. Исключительное, превосходящее всё извращение. Габриэль приблизился к нему, агонизирующему в неистовом экстазе - сверкающие крылья Озриэля были раскрыты во всю ширину - и ужаснулся. Был приказ - немедленно возвращаться, но Озриэль, всё ещё в тисках безумного вожделения, отказался и попытался отвернуть Габриэля от Бога.
- Давай станем Им, здесь - на земле. Давай станем богами и будем ходить среди этих людей, и пусть они поклоняются нам. Разве ты не вкусил власть? Разве она не управляет тобой?
Но Габриель быстро призвал Рафаеля, который прибыл в человеческой форме на стреле света. Луч парализовал Озриеля фиксируя его на земле, которую он так любил. Он удерживался между двух рек. Тех самых рек, которые питали каналы в Садоме. Божье возмездие было скорым: архангелам было приказано разорвать их брата на куски и разбросать его конечности вокруг материального мира.
Озриель был разорван на семь частей, его ноги, руки и крылья бросили в отдаленные уголки земли и глубоко захоронили, остались только его голова с горлом. Поскольку мозг и рот Озриеля были самыми оскорбительными Богу, эта седьмая часть была брошена далеко в океан и погруженная в воду на много километровую глубину. Похоронена в самом темном иле и самом черном песке на дне. Никто и никогда не мог коснуться останков. Никто не мог их извлечь. Там они будут находиться до Судного дня, до конца дней, когда вся жизнь на земле будет призвана перед Создателем.
Но, на протяжении веков, кровь просачивалась из похоронных кусков и родила новые сущности. Древних. Серебро, ближайшее вещество в крови, которую они пили, навсегда окажет негативное воздействие на них. Солнце, ближе всего к лицу Бога на земле, будет всегда зачищать их и сжигать их, и как их прародитель, они будут оставаться в ловушке между движущимися массами воды и никогда не смогут пересечь их без посторонней помощи.
Они не знали бы любви и могли размножаться только, беря жизнь. При этом никогда ее не давая. И должен быть мор их крови, вечно распространяющейся без контроля, гибель их придет от голода в ихнем виде.
Мистер Квинленд смотрел различные глифы и координаты, которые сигнализировали о местоположении интернирований.
Все места происхождения.
Торопливо, он записал их. Они идеально соответствовали местам, которые посетил Борн, собирая пыльные остатки Древних. Большинство из них имели атомные электростанции, построенных над ними и саботировались группой Stoneheart. Владыка, конечно подготавливал эти перевороты очень тщательно.
Но седьмое место, самое важное из них всех, появилось как темное пятно на странице. Отрицательная форма в северо-восточном Атлантическом океане. С ним, два слова на латыни: Oscura. Aeterna.
Другая, странная форма была видна в водяном знаке.
Падающая звезда.
Владыка послал вертолеты. Они видели их из окон своих машин, медленно едущих на юг, обратно в Манхэттен. Они пересекли реку Гарлем от Мраморного Холма, избегая бульваров, оставив свой транспорт около Могилы Гранта и затем пробиваясь через непрерывный ночной дождь как обычные граждане, проскользнули на заброшенный кампус Колумбийского университета.
В то время как другие пошли ниже, чтобы перегруппироваться, Гас пересек Low Plazа в Buell Hall и поехал в сервисном кухонном лифте на крышу. Там у него были клетки с почтовыми голубями.
Его “Джерси экспресс” вернувшись обратно, сидел на нижнем шесте, который сделал Гас.
“Ты - хороший мальчик, Гарри”, сказал Гас, после того как он развернул сообщение, небрежно написанное красной ручкой на полоске бумаги. Гас сразу же признал капитальный почерк Крима, а также привычку его бывшего конкурента зачеркивать О наподобие цифры ноль.
Гас съел записку и нашел карандаш который лежал рядом с кукурузным кормом и клочьями бумаги. Он писал в ответ Криму, соглашаясь встретится, дав ему адрес на окраине территории кампуса. Он не любил Крима, и он не доверял ему, но жирный Колумбиец имеет связи на черном рынке в Джерси, и может быть, только “может быть”, он cможет помочь им.
Нора была измождена, но она не могла отдохнуть и расслабиться. Она рыдала уже достаточно долго. Дрожа, она иногда захлебывалась от собственного плача.
Когда она наконец смогла унять истерику, она провела рукой по своей бритой голове и почувствовала легкое покалывание. В определенном смысле, подумала она, ее старая жизнь, сама она прежняя - та, что была рождена ночью на кухне, рождена в слезах - сейчас умерла. Родилась в слезах и умерла же от них.
