Нет, он не видел его жены, сказал мужчина на ломаном греческом.
Сетракян разглядел, что за спиной мужчины прячется женщина — испуганная и съёженная. Произошло что-то неладное? — спросил Сетракян.
Мужчина, как мог, объяснил, что накануне вечером в деревне исчезли двое детей. Подозревают, что это дело рук колдуньи.
Сетракян вернулся в снятый им домик, тяжело опустился на стул, обхватил голову своими окровавленными, изувеченными руками и стал ждать прихода ночи — того темного часа, когда должна была вернуться его любимая жена.
Она вышла к нему из пелены дождя — своими ногами, без костылей, которые помогали конечностям Мириам всю жизнь, пока она была человеком. Ее мокрые волосы висели косматыми прядями, ее плоть была белой и склизкой, ее одежда — пропитана грязью. Она вышла к Аврааму с высоко поднятой головой — на манер светской дамы, готовой поприветствовать новичка, удостоившегося войти в ее избранный круг. По бокам от нее стояли двое деревенских детей, которых она обратила, — мальчик и девочка, все еще хворые после трансформации.
Ноги Мириам были теперь прямые и очень темные. В нижних частях ее конечностей собралась кровь, поэтому ладони и ступни стали совсем черными. Куда делась ее робкая, неуверенная походка? Куда делась болезненная поступь, изнурявшая Мириам настолько, что Сетракян каждый вечер выбивался из сил, лишь бы облегчить ее страдания?
Как быстро — и как всецело! — она изменилась. Превратилась из любви всей его жизни в эту безумную, грязную тварь с пылающими глазами. Стала стригоем с особым вкусом к детям — детям, которых в человеческой жизни ей не дано было выносить.
Сотрясаясь от беззвучных рыданий, Сетракян медленно встал со стула. Какая-то часть его существа взывала: пусть все будет как есть! Иди с ней, иди с ней куда угодно, хотя бы даже и в ад. Отдайся вампиризму в отчаянии своем и боли своей.
Но он все же истребил ее — с великой любовью и в великих слезах. Детей он порубил тоже — без всякого сожаления к их порченым телам. Но Мириам — это было совсем другое. Авраам вознамерился сохранить для себя хотя бы частичку своей бывшей жены.
Даже если человек сознает, что творимое им — полное безумие, от этого не становится легче: безумие таковым и остается. А то, что сотворил Сетракян, было более чем безумием: он вырезал из груди своей жены пораженное сердце и законсервировал этот чумной орган — по-прежнему пульсирующий, движимый голодной страстью кровяного червя — в банке, предназначенной для засолки огурцов.
«Сама жизнь — это безумие, — подумал Сетракян, когда с кровавой резней было покончено и он смог бросить последний взгляд на комнату, в которой вершил свое страшное дело. — И любовь — тоже».
Проведя наедине с сердцем покойной жены последние секунды, Сетракян тихо произнес одну фразу — Фет едва услышал ее, а услышав, не понял: «Прости меня, любимейшая моя», — после чего принялся за работу.
Он рассек сердце не серебряным лезвием, что было бы губительно для червя, а ножом из нержавеющей стали. Сетракян снял слой ткани, потом еще один, и еще… Червь не появлялся. Тогда Сетракян поднес сердце к одной из ультрафиолетовых ламп, расставленных по периметру стола, — только после этого капиллярный червь вырвался, скорее даже выстрелил из рассеченного органа. Розоватый, довольно крупный — толще, чем прядь волос, — веретенообразный, прыткий, он первым делом устремился к скрюченным пальцам, державшим черенок ножа. Однако.
) Сетракян давно был готов к этому. Червь не достиг цели, шлепнулся на стол и, извиваясь, пополз к его центру. Сетракян полоснул червя ножом, чисто разделив на две половинки, а Фет поймал эти половинки, прикрыв каждую по отдельности большим питьевым стаканом.
Черви тут же начали регенерироваться, одновременно исследуя прозрачные границы их новых клеток.
Покончив с этой операцией, Сетракян приступил к подготовке эксперимента. Фет уселся поодаль на стул и стал наблюдать, как черви, гонимые кровяным голодом, бьются о стекло внутри стаканов. Василий помнил о предупреждении, высказанном Сетракяном Эфу, когда речь зашла об уничтожении Келли:
«Освобождая любимого вами человека, вы… вы сами.
|в какой-то степени становитесь обращенным. Вы восстаете против всего человеческого, что в вас есть. Это деяние изменяет человека навсегда».
Василий помнил и слова Норы, прозвучавшие тогда, — о том, что подлинная жертва нынешней чумы — это любовь, и она же — причина нашего окончательного краха: «Немертвые приходят за своими любимыми. Любовь человеческая извращается: она становится чисто вампир-
ской потребностью».
— Почему они не убили вас в тех подземных коридо-рах? — спросил Фет. — Раз это была ловушка?
Сетракян оторвал взгляд от хитроумного устройства, над которым трудился, и посмотрел на Фета.
