Когда не видимое отсюда солнце ушло за горизонт и поверхность земли отдалась во власть ночной тьмы, почва вокруг Владыки зашевелилась. Появились маленькие конечности — ручонка здесь, тонкая ножка там, — словно сад и вправду ожил и из-под земли полезли первые ростки. Наконец начали воздыматься детские головки, все еще увенчанные волосами. Некоторые лица ничего не выражали, иные же были искажены гримасой боли, сопровождающей ночное перерождение этих юных существ.
То были слепые дети из автобуса. Это они вылуплялись из земли, по-прежнему незрячие, но отчаянно голодные, как новорожденные личинки. Дважды проклятые Солнцем — сначала их ослепили лучи светила, временно покрытого Луной, а потом смертоносный спектр ультрафиолетового излучения отказал им в праве на дневной свет, — эти дети должны были стать «щупальцами» Владыки, передовым отрядом его растущего ополчения. Будучи обращены, они оказались наделенными особым даром — благословенным или проклятым, как на то посмотреть: их способности восприятия намного превышали то, чем располагали остальные особи клана. Особая острота чувствования должна была сделать из них незаменимых охотников. И столь же незаменимых убийц.
Это был приказ Владыки, адресованный Боливару. Владыка вложил в голову своего помощника картинку, совсем недавно увиденную глазами Келли Гудуэдер в тот момент, когда вампирша столкнулась лицом к лицу со старым профессором на крыше дома в Испанском Гарлеме.
Тепловая аура старика была прохладной, совсем серенькой, зато меч в его руке сиял так ярко, что глазам Боливара пришлось прибегнуть к защитной реакции: его мигательные перепонки опустились, сократив поле зрения до узких горизонтальных щелей.
Келли пустилась в бегство по крыше. Боливар по-прежнему видел все словно бы из ее головы: как она, подпрыгнув, отскочила, как пустилась бежать, — до той секунды, когда Келли, перемахнув через парапет, стала спускаться по отвесной стене.
Здесь картинка исчезла, и Владыка вложил в сознание Боливара нечто иное — инстинктивное, как у животных, ощущение местоположения дома, совмещенного с атласом подземных путей сообщений, география которого, пополняемая кланом, постоянно расширялась.
Фет вышел к пристанищу бездомных еще до прихода ночи. В большой спортивной сумке у него лежали таймер для варки яиц и гвоздезабивной пистолет. Он нырнул под землю на станции «Боулинг Грин» и по рельсам вышел к лагерю «кротов» у платформы «Южный паром».
Там он потратил некоторое время, чтобы найти логово Безум-Ника, однако ни логова, ни самого Безум-Ника так и не обнаружил. Все, что после него осталось, — это несколько щепок от деревянного поддона и улыбающаяся физиономия мэра Коха. Впрочем, полученной информации было достаточно, чтобы Фет примерно представил себе, куда ему двигаться. Он повернулся и направился в сторону трубопровода.
Вскоре Фет услышал какой-то шум, эхом разносившийся в тоннеле. Громкий металлический лязг, затем бормотание далеких голосов.
Василий вытащил гвоздезабивной пистолет и продолжил путь по направлению к «Южной паромной петле». Там он и нашел Безум-Ника. Тот, раздетый до грязного нижнего белья, пытался взгромоздить повыше свою жалкую софу — его коричневая кожа блестела от пота и подземной влаги, сочившейся сверху. За спиной Безум-Ника болталась размочаленная косичка.
Его разобранная на части берлога тоже была здесь — в виде кучи мусора, к которой присоединились обломки и других брошенных лачуг, — эта куча возвышалась прямо на путях и представляла собой серьезную преграду движению. Груда мусора доходила до полутора метров в высоту, и сверху, для верности, были добавлены еще несколько кусков шпал.
— Эй, брат! — позвал Фет. — Что, черт побери, ты здесь делаешь?
Безум-Ник повернулся. Стоя на мусорной куче, он сейчас более всего походил на художника, охваченного манией. В своих потных руках Безум-Ник вертел отрезок стальной трубы.
— Время пришло! — заорал он, будто находился на вершине горы. — Кто-то должен что-то сделать!
На секунду Фет лишился дара речи.
— Ты хочешь, чтобы поезд сошел с рельсов?!
— Вот теперь ты в курсе моего плана, — ответил Безум-Ник.
Откуда ни возьмись, появились еще несколько кротов, остававшихся под землей. Они неторопливо подошли к куче и уставились на творение Безум-Ника.
— Что ты наделал! — воскликнул один из них. Его звали Пещерник Карл.
Когда-то Карл был путевым обходчиком. Выйдя на пенсию, он понял, что знание тоннельного мира ему дороже всего на свете, и Карл вернулся в свои любимые тоннели, подобно тому как отставной моряк возвращается в море, потому что не может без него жить. На нем был головной шахтерский светильник, и, когда Карл качал головой, луч лампы мотался из стороны в сторону.
Свет фонаря не понравился Безум-Нику. Он выпрямился на верхушке своей баррикады и испустил боевой клич.
