– Сейчас – да, – отвечает Мэйвен, старательно подчеркивая намек. Его глаза блестят, холодные как лед, горячие как синее пламя. – Сомневаюсь, что это надолго.
– Не твое дело, – говорит Кэл. – Ты виноват в измене и убийстве, Мэйвен Калор. В бесчисленных преступлениях – я даже не буду трудиться их перечислять.
Мэйвен лишь фыркает, закатив глаза.
– Убожество.
Старший брат не поддается, он делает вид, что не заметил насмешки. Вместо этого он поворачивается к Дэвидсону, как к советнику, даже другу.
– Премьер, какая кара постигла бы его в вашей стране? – спрашивает он.
Его лицо открыто и дружелюбно. Великолепная демонстрация солидарности – часть образа, который Кэл старательно носит. Король, который объединяет, а не уничтожает. Серебряный, который просит у Красных совета, пренебрегая различием крови.
И последствия не заставляют себя ждать.
Воло, на своем троне, кривит губы и шелестит одеянием, как рассерженная птица, которая ерошит перья. Мэйвен немедленно это замечает.
– И ты согласишься, Воло? – с чувством спрашивает он. – Ты станешь вторым после Красного?
Его смех разносится эхом по залу, такой резкий, что вот-вот потрескается стекло.
– Как низко пал Дом Самоса…
Воло, как и Кэл, не реагирует на подначки. Он усаживается поудобнее и складывает на груди блещущие хромом руки.
– На мне по-прежнему корона, Мэйвен. В отличие от тебя.
Мэйвен лишь усмехается в ответ, уголок губ у него дергается.
– Смертная казнь, – решительно отвечает Дэвидсон, подавшись вперед. Он ставит локти на подлокотники кресла и слегка наклоняется, чтобы лучше видеть свергнутого короля. – Мы караем измену смертной казнью.
У Кэла слегка вздрагивают веки. Он снова поворачивается и подается к Воло.
– Ваше величество, как бы вы поступили с ним в Разломах?
Воло отвечает быстро, постукивая зубами. Как у Эванжелины, на клыках у него острые серебряные коронки.
– Казнь.
Кэл кивает.
– Генерал Фарли?
– Казнь, – отвечает та, вздернув подбородок.
Мэйвена, кажется, не пугает приговор. Даже не удивляет. Он не обращает особого внимания на премьера, Фарли и Воло. Даже на меня. Змею, что обитает в его голове, интересует лишь один человек. Мэйвен смотрит на брата, не моргая, его грудь вздымается и опускается от мелких вздохов. Я и забыла, как они похожи, пусть они и сводные братья. Не только внешностью, но и внутренним огнем. Решимостью, целеустремленностью. Оба – порождение своих родителей. Кэл – мечта отца. Мэйвен – кошмар матери.
– А ты что сделаешь, Кэл? – спрашивает он – так тихо, что я едва его слышу.
Кэл не колеблется.
– То же самое, что ты пытался сделать со мной.
Мэйвен едва не разражается смехом. Вместо этого он коротко выдыхает.
– Значит, я умру на арене?
– Нет, – отвечает король, покачав головой. – Я не намерен смотреть, как ты позоришься перед смертью.
Это не шутка. Мэйвен не боец. На арене ему не продержаться и минуты. Но он не заслуживает того, что предлагает Кэл – доли милосердия в приговоре, который в остальных отношениях непоколебим.
– Это будет быстро. Обещаю.
– Как благородно с твоей стороны, Тиберий, – злобно скалится Мэйвен.
А потом задумывается, и его лицо проясняется. Он округляет глаза, как собака, которая выпрашивает объедки. Щенок, который прекрасно знает, что делает.
– Я могу кое о чем попросить?
Кэл закатывает глаза. И устремляет на Мэйвена взгляд, полный неприкрытого презрения.
– Попробуй.
– Похорони меня рядом с матерью.
Эта просьба пробивает в моей душе дыру.
Кто-то в совете ахает – возможно, Анабель. Когда я смотрю на нее, она прижимает ладонь ко рту, но глаза у старой королевы мужественно сухи. Кэл белеет как мел и вцепляется обеими руками в подлокотники трона. Он колеблется, на мгновение опускает взгляд, но тут же он вновь заставляет себя взглянуть на брата.
Я не знаю, где в конце концов оказалось тело Элары. Последнее, что мне известно, – это то, что оно было на острове Так. На острове, который мы покинули.
Остров мертвецов. Там покоится мой брат. И она.
– Это можно устроить, – наконец выговаривает Кэл.
Но Мэйвен еще не закончил. Он делает шаг – не вперед, а в сторону. Ко мне. И мощь его взгляда чуть не валит меня на пол.
– Я хочу умереть, как моя мать, – напрямик говорит он таким тоном, словно просит второе одеяло.
И вновь я слишком ошеломлена, чтобы думать. Все, что я могу, – это усилием воли сомкнуть челюсти, чтобы не разинуть рот от изумления.
– Растерзанный твоей яростью, – добавляет он – его взгляд ужасен, незабываем, он впивается в меня. Клеймо на моей груди так и горит. – И твоей ненавистью.
