Слова жгут, запечатлеваясь в моем мозгу. Я смотрю на записку, кажется, целые часы, хотя проходит лишь несколько минут.
– Что будешь делать? – спрашивает знакомый голос, слаще песни.
В комнате возникает Элейн – я вижу ее силуэт на фоне окна. Все такая же прекрасная, но без привычного блеска. И от этого зрелища мне становится больно.
Я смотрю на записку.
– Я ничего не могу сделать.
Невозможно сказать это вслух, даже ей.
– Будет только хуже. Тебе и мне.
Элейн не движется, как бы я ни хотела, чтобы она подошла. Ее взгляд устремлен вдаль, на город и на океан.
– А ты думаешь, мне сейчас хорошо?
Ее шепот, ломкий и нежный, разбивает мне сердце.
– Мой отец убьет тебя, Элейн. Он расправился бы с тобой, если бы знал, какой это соблазн, – говорю я, крепче сжимая в руке записку.
«А как же Толли?» Я не могу оставить его одного – единственного наследника маленького и непрочного королевства. Буквы письма как будто расплываются и кружатся передо мной.
Я понимаю, что плачу. И мне становится дурно.
Крупные слезы, одна за другой, падают на записку. Чернила расплываются, синие и влажные.
– Эванжелина, я не знаю, сколько еще смогу так жить.
Это спокойная констатация факта. Элейн морщится, и мне приходится отвернуться. Я медленно поднимаюсь с постели и прохожу мимо нее. Рядом мелькают рыжие волосы. Она не следует за мной в ванную. У меня есть время подумать.
С трясущимися руками, плачущая, я делаю то, что собиралась. Наполняю ванну и топлю записку в воде. Предложение Дэвидсона – и наше будущее – исчезает.
Лежа в теплой воде, я чувствую отвращение к самой себе, к собственной трусости, ко всей своей поганой жизни. Я откидываю голову и погружаюсь, позволив воде смыть слезы со щек. Передо мной странный зыбкий мир. Я медленно выдыхаю, наблюдая, как поднимаются и лопаются пузырьки.
Остается одно – и лишь одно. Молчать.
Пусть Джулиан и Анабель играют в свои игры.
За ужином мои волосы, еще влажные, свернуты в аккуратную спираль на затылке. Лицо чисто. Ни макияжа, ни боевой раскраски. Я не нуждаюсь в привычных атрибутах в кругу семьи, хотя мама, кажется, этого не сознает. Она одета для торжественного ужина, пусть даже нас всего пятеро в столовой отцовских апартаментов. Мама, разумеется, блещет – на ней закрытое черное платье, отливающее фиолетовым и зеленым, как нефть. Корона по-прежнему у нее на голове, вплетенная прямо в прическу.
Отец сейчас не нуждается в собственной короне. Он устрашающ вне зависимости от того, что на нем надето. Как и Птолемус, он в простой одежде – черно-серебристой. Наши цвета. Элейн, сидящая рядом с ним, кажется спокойной. Глаза у нее сухи и пусты.
Я ковыряю еду и молчу, как молчала во время последних двух блюд. Мои родители говорят за всех, хотя Птолемус то и дело ввертывает словечко. Мне по-прежнему тошно, живот скручивает от тревоги. Из-за родителей, из-за того, что они от меня хотят, из-за боли, которую я причиняю Элейн, из-за того, что я сделала. Своим молчанием я, возможно, подписываю смертный приговор отцу. И его королевству. Но я не в силах выговорить это вслух.
– Кажется, заявления молодого короля главным образом отразились на здешней кухне, – замечает мама, гоняя еду по тарелке.
Изысканные блюда сменились простой и незамысловатой едой. Едва приправленная курица с овощами, вареная картошка, какой-то водянистый соус. Еда, которую сумеет приготовить кто угодно. Даже я бы справилась. Судя по всему, Красные повара покинули дворец.
Отец режет пополам кусок мяса с таким видом, словно это чье-то горло.
– Долго это не продлится, – говорит он.
Тщательно выбранные слова.
– С чего ты взял? – Толли, драгоценный наследник, пользуется редкой привилегией усомниться в словах отца, не опасаясь последствий.
Впрочем, не факт, что ему ответят. Отец молчит, продолжая с брезгливой гримасой жевать безвкусное мясо.
Вместо него отвечаю я. Надеюсь, брат увидит то, что вижу я.
– Он вынудит Кэла, так или иначе, – говорю я, указав на отца. – Докажет, что страна нуждается в труде Красных.
Мой дорогой Толли задумчиво морщит лоб.
– Но труд Красных никуда не денется. Красным тоже надо что-то есть. Если им будут честно платить…
– А кто будет платить? – резко спрашивает мама, глядя на Толли как на недоумка.
Очень странно. Как правило, мама в нем души не чает – она любит сына гораздо больше, чем меня.
– Уж точно не мы, – продолжает она, разрезая курицу какими-то судорожными рывками. Возможно, подражая дерганым движениям кролика. – Это неправильно. Неестественно.
Я прокручиваю в голове скудные обещания Кэла. Провозглашенные и немедленно возымевшие действие. Справедливая заработная плата, свобода передвижения, равенство перед судом, защита в рамках Серебряных законов и…
– Что там насчет призыва?
Мама хлопает ладонью по столу.
– Очередная блажь. Призыв – отличный стимул. Работай или служи в армии. Без призыва с какой стати человеку работать?
