– Послушай, Эванжелина, – сердито говорит она, упершись в бедра руками, которые так и блещут драгоценностями. Сегодня на ней светло-зеленое платье. Нос у мамы слегка подергивается, и я понимаю, что владею ее вниманием не на все сто. Отчасти она – в мыши, которая притаилась где-то в зале совета. – Ты способна карабкаться по стенам Форт-Патриот, но простое заседание – это для тебя слишком сложно?
Я вздрагиваю, стараясь не вспоминать о битве. С некоторым усилием я отгоняю это воспоминание.
– Не люблю тратить время зря, – с усмешкой говорю я.
Она закатывает глаза, как умеют делать только матери.
– Обсуждать собственную свадьбу?
– Это не обсуждение, – обрываю я. – У меня нет права голоса, так какая разница, где я? Кроме того, Толли мне все потом перескажет. Передаст отцовские приказы, – добавляю я, с отвращением выплевывая последнее слово.
Мама словно свивается кольцом, напряженная и опасная.
– Ты ведешь себя так, будто тебя наказали.
Я вздергиваю подбородок. И стальные нити платья напрягаются от моего гнева.
– А что, нет?
Такое ощущение, что я дала ей пощечину, оскорбила весь наш род.
– Я тебя не понимаю! – восклицает мама, воздев руки. – Ты же этого хочешь. Ради короны ты старалась всю жизнь.
Я смеюсь ее слепоте. Неважно, сколькими глазами глядит моя мать. Она никогда не сумеет посмотреть на вещи моими глазами. Мой смех хотя бы выбивает ее из колеи. Я разглядываю мамин венец, украшенный драгоценными камнями. Никто не скажет, что Ларенция Серпент плохо играет роль королевы. «Все ради этого».
– Корона идет тебе, мама, – со вздохом говорю я.
– Не уходи от темы, Эви, – с раздражением отзывается та, сокращая расстояние между нами.
И с неожиданной нежностью кладет обе руки мне на плечи. Я стою неподвижно, как вкопанная. Ее пальцы медленно пробегают по моим рукам, поглаживая кожу. Это настоящая материнская ласка. Я к такому не привыкла.
– Все уже почти закончилось, милая.
«Нет».
Я осторожно выворачиваюсь из маминой хватки. Воздух теплее, чем ее руки – холодные, как змеиная кожа. Она, кажется, уязвлена, но продолжает стоять на своем.
– Я приму ванну, – говорю я. – И не пытайся за мной следить.
Мама поджимает губы. Она ничего не обещает.
– Мы действуем только ради твоего блага.
Я разворачиваюсь, шурша платьем, и шагаю прочь.
– Не забывай об этом, – кричит она вдогонку.
Добравшись до своих покоев, я испытываю сильное желание что-нибудь сломать. Разбить вазу, окно, зеркало. Стекло, не металл. Я хочу уничтожить то, что потом не смогу починить. Я сдерживаюсь, в основном потому что мне неохота затем наводить порядок. В Океанском Холме остались Красные слуги, но их мало. Лишь те, кто желает и дальше заниматься своим делом, за достойную плату, будут служить во дворце, ну или у Серебряных нанимателей.
Интересно, что изменит решение Кэла. Равенство Красных возымеет далеко идущие последствия, касающиеся не только чистоты в моей спальне.
Я иду по комнате, открывая окна по пути. Вечер в Гавани – прекрасное время, сплошь золотой свет и благоуханный морской ветер. Я пытаюсь утешиться этим, но лишь злюсь еще сильнее. Пронзительные крики чаек словно дразнят меня. Я задумываюсь, не проткнуть ли одну из них, просто чтобы попрактиковаться в стрельбе. Но вместо этого отбрасываю одеяло на постели и начинаю забираться под него. Лучше сон, чем ванна. Я просто хочу, чтоб этот день закончился.
Я замираю, когда среди шелка моя рука нащупывает лист бумаги.
Записка короткая, написанная убористым петлистым почерком. Совершенно не похожим на шикарный и изящный курсив Элейн. Руку я не узнаю – но нет и нужды. Мало кому придет в голову оставлять мне тайные записки – и тем более мало кто сумеет добраться до моей постели. Сердце у меня начинает биться чаще, дыхание замирает.
Правильно мы называли Алую гвардию крысами. Судя по всему, у них и правда ходы в стенах.
От такой наглости я чуть не сминаю записку Дэвидсона в кулаке. «Ничего в уплату». Мое присутствие – само по себе подарок. Без меня союз Кэла с Разломами окажется под угрозой. Это лишь способ завлечь его в лапы Дэвидсона и Алой гвардии.
