Он распахивает поочередно все двери на втором этаже, заглядывает в спальни, кладовки, в ванную. Пару раз издает негромкий рык, как хищник, у которого отняли добычу.
У последней двери, в углу, Мэйвен медлит.
Ее он открывает одной рукой, осторожно, словно входит в святилище.
Я останавливаюсь, позволяя ему войти первым.
За дверью – спальня с двумя узкими кроватями у окна.
Сначала я замечаю некую странность. Из цветастых занавесок вырезаны целые куски.
– Ее сестра, – негромко говорит Мэйвен, проводя рукой по обрезанному краю. – Швея.
Когда он пропускает ткань меж пальцев, с его запястья срываются искры. Занавеска тлеет, огонь распространяется, как эпидемия. Едкий дым щекочет мне ноздри. То же самое Мэйвен делает с обоями, заставляя их гореть и сворачиваться под его прикосновением. Потом он касается пламенеющей ладонью стекла. Оно трескается от нестерпимого жара, и осколки вылетают наружу. Воздух в комнате пульсирует и кипит. Я хочу уйти – но хочу и посмотреть. Посмотреть на Мэйвена. Я должна знать, кто он, если я намерена его победить.
На одну кровать он не обращает внимания, каким-то образом угадав, что она тут не спала.
На другую садится, словно испытывая ее на прочность. Разглаживает покрывало, затем подушку. Ощупывает то место, где покоилась голова Мэры. Отчасти я ожидаю, что он ляжет и вдохнет остатки ее запаха.
Вместо этого огонь пожирает перья и ткань. Деревянную раму. Пламя перескакивает на другую кровать.
– Дайте мне минуту, пожалуйста, – шепчет он едва слышно сквозь рев пламени.
Мы выполняем приказ и отступаем перед стеной жара.
Минута – это все, что ему нужно. Мы едва успеваем выйти на улицу, когда Мэйвен показывается на пороге, и за ним вспыхивает ад.
Когда мы шагаем обратно, а дом рушится у нас за спиной, я понимаю, что вспотела от страха.
Что Мэйвен сожжет теперь?
За дверями склада эхом отдается шум транспортов. Солдаты, видимо, вернулись, и я гадаю, удалось ли им обнаружить кого-нибудь на болотах. Звуки проникают сквозь высокие окна, прорезанные в бетонных стенах. В помещении прохладно, оно по большей части расположено под землей и разделено пополам длинным проходом; по обеим сторонам его – зарешеченные камеры. По официальному подсчету, здесь содержатся сорок семь пленных, которые сидят в камерах по двое и по трое. Все они Красные, но, тем не менее, их тщательно сторожат. Среди них могут быть новокровки, которые втайне ждут шанса воспользоваться способностью и сбежать. Серебряных монфорцев – предателей крови, как выразился Страж Рамбос, – держат в другом месте, под контролем тишины и самых могучих охранников.
На ходу Мэйвен лениво постукивает костяшками пальцев по решетке. Пленники шарахаются или стоят на месте; одни выказывают страх, другие неповиновение. Как ни странно, здесь, среди камер, Мэйвен выглядит спокойным. Он как будто вообще не замечает пленных.
А я – наоборот. Я считаю на ходу, чтобы понять, сходятся ли официальные данные. Чтобы вовремя заметить искру мятежа или решимости, которая может разгореться в нечто неподобающее. Жаль, что нельзя отделить Красных от новокровок. Каждая камера, мимо которой я прохожу, вселяет в меня тревогу: я знаю, что змея может таиться где угодно.
В дальнем конце бункера появляется еще одна группа знатных Серебряных – в желтом, белом и лиловом, в золотых доспехах и с оружием, которое больше подходит для дворцового церемониала. Принц Бракен широко улыбается, но дети, которые цепляются за руки отца, ежатся от страха. Майкл и Шарлотта то утыкаются лицами в фиолетовое, расшитое блестками одеяние принца, то смотрят в пол. Хотя мне жаль этих детей, так много переживших в руках монфорских чудовищ, я рада убедиться, что они достаточно окрепли, чтобы сопровождать отца. Когда мы выбрались вместе с ними из горного королевства, они едва могли говорить, несмотря на все усилия нашего кошмарного целителя. Ибо никакой целитель тела не в силах вылечить душу.
«Ах, если бы», – думаю я, искоса бросив взгляд на мужа.
– Принц Бракен, – говорит Мэйвен, со всем возможным обаянием склонив голову. Затем он нагибается еще ниже, оказавшись на одном уровне с детьми. – Майкл, Шарлотта. Самые храбрые дети, каких я когда-либо видел.
Майкл снова прячет лицо, а Шарлотта слабо улыбается. Не сомневаюсь, что это вбито в нее учителем этикета.
– Да, очень храбрые, – добавляю я, подмигнув детям.
Бракен останавливается перед нами, продолжая улыбаться; его охранники и приближенные тоже тормозят. Я замечаю среди них еще одного пьемонтского принца, которого можно опознать по изумрудной короне (впрочем, мы не знакомы).
– Ваши величества, – говорит Бракен и, раскинув руки, низко кланяется. Дети, продолжая цепляться за отца, делают то же самое с заученным изяществом. Даже робкий, дрожащий Майкл. – Не хватит никаких слов – и в мире нет столько золота, – чтобы выразить мою благодарность, но будьте в ней уверены.
Взгляд принца падает на меня, и я гордо вскидываю голову. Я спасла его детей собственными руками. Об этом не забудут.
