И мы тоже не беспомощны.
Элла и Рейф замыкают шествие. Оба, кажется, возбуждены предстоящей миссией, после поражения в Пьемонте им не терпится подраться. Тайтон держится ближе к середине, а я иду впереди, так что все электриконы равномерно рассредоточены. Глаза Тайтона как будто сияют в тусклом свете.
Кэмерон похлопывает рукой по бедру. Считает шаги. Ее зоркие глаза внимательно осматривают стены. Она проводит пальцем по тому месту, где плотно утоптанная земля сменяется бетоном. И что-то происходит. Лицо Кэмерон омрачает тень.
– Я знаю, каково это, – шепотом говорю я. – Вернуться, став другой.
Она резко взглядывает на меня, подняв бровь.
– Ты о чем?
– Я побывала дома лишь раз после того, как выяснила, кто я такая.
«Прошло всего несколько часов. И этого хватило, чтобы изменить мою жизнь».
Вспоминать тот визит в родную деревню трудно, даже больно. Шейд тогда был жив, а я думала, что нет. И я вступила в Алую гвардию, чтобы отомстить за него. Тиберий тогда ждал на улице, прислонившись к мотоциклу, который сам собрал. Все еще принц. «И навеки принц». Я пытаюсь отогнать это воспоминание, словно дурной сон.
– Будет нелегко смотреть на знакомые вещи и чего-то не узнавать.
Кэмерон выпячивает подбородок.
– Тюрьму не называют домом, Бэрроу, – бормочет она. – А эти трущобы – тюрьма.
– Так почему бы не уйти отсюда?
Мне хочется стукнуть Килорна за бестактность, а равно и за грубость. Он перехватывает мой взгляд и торопливо добавляет:
– Я имею в виду – есть же эти туннели…
Ответная улыбка Кэмерон меня удивляет.
– Ты не поймешь, Килорн, – говорит она, покачав головой. – Ты думаешь, что тебе приходилось трудно, но здесь еще труднее. Ты думал, что прикован к родной деревне, но что тебя держало? Деньги? Работа? Несколько стражников, которые иногда посматривали в твою сторону?
Он краснеет, пока она единым духом выговаривает все это.
– А у нас есть вот что.
Кэмерон оттягивает воротник, показав свою татуированную шею во всей красе. Память о ее месте и профессии – о ее тюрьме – запечатлена несмываемыми чернилами. НГ-АРСМ-1888907.
– Каждый из нас – не человек, а номер, – продолжает Кэмерон, тыча пальцем в потолок. – Если исчезаешь ты, следующий номер исчезает тоже. Очень скверным образом. Приходится бежать целым семьям. И куда им идти? Куда они могут пойти?
Ее голос обрывается, эхо замирает в алых сумерках.
– Все это должно закончиться, – говорит она, словно самой себе.
– Обещаю, – отзывается Дэвидсон с почтительного расстояния.
Вокруг его косо прорезанных глаз появляются морщинки от горькой улыбки. Во всяком случае, премьер служит незыблемым напоминанием о том, как высоко может подняться любой из нас.
Мы с Кэмерон переглядываемся. Нам хочется ему верить.
Нам придется ему верить.
Я плотнее затягиваю платок, смаргивая жгучие слезы. Воздух как будто горит, кожу щиплет. Здесь одновременно сухо и сыро, неестественно и просто неправильно.
Солнце еще не взошло, но дымное небо кажется светлым. В конце переулка раздается пронзительный электрический свисток и эхом разносится над трущобами, от фабрики к фабрике, знаменуя конец смены.
– Утренняя прогулка, – бормочет Кэмерон.
От этого зрелища у меня захватывает дух. Сотни Красных рабочих выходят на улицы Нового города. Мужчины, женщины и дети, темнокожие и бледнолицые, старые и молодые, все плетутся сквозь ядовитый туман. Словно какая-то зловещая процессия. Большинство глядят под ноги, измученные работой, сломленные.
Это зрелище питает ярость, и без того горящую в моем сердце.
Кэмерон ныряет в гущу толпы, мы с Килорном – следом. За спиной у нас остальные смешиваются с рабочими, вливаются в море бесчисленных грязных лиц. Я оглядываюсь, ища Дэвидсона, который держится на безопасном расстоянии. В усиливающемся свете его лицо напрягается, и на нем отчетливо становятся видны глубокие морщины, проведенные временем и заботами. Одну руку он сует под куртку, к сердцу, и коротко кивает мне.
Мерная процессия рабочих выходит на улицу пошире, застроенную непритязательными многоквартирными домами, которые напоминают выстроившихся солдат. Другая фабричная смена спешит навстречу, в противоположном направлении, торопясь занять освободившиеся места.
Кэмерон осторожно подталкивает меня в сторону, заставляя двигаться в такт с остальными техами. Они отступают быстро, все враз, давая дорогу следующей смене. Одновременно Кэмерон сует руку под куртку, тем же жестом, что и Дэвидсон.
И я тоже.
Мы обозначаем себя.
Наши сопровождающие – не Алая гвардия. Во всяком случае, они не принадлежали к ней, когда все это началось. Они верны друг другу и своему городу. Малые очаги сопротивления – единственное, что здесь возможно.
Наш проводник – высокий, темнокожий мужчина, худой, как Кэмерон; волосы у него заплетены и собраны в тугой узел, испещренный сединой. Кэмерон нервно постукивает ногой, когда он приближается; от нее так и исходит энергия. Он нагоняет нас и хватает ее за руку.
– Папа, – выдыхает она, прижавшись к нему. – А где мама?
Он накрывает руку Кэмерон своей.
