Она снова внимательно смотрит на фотографию. Роберт прислал ее недели через три после отъезда. На фото огромный викторианский секционный дом, слегка обветшавший, дверь — голубая. Морин щурится, пытаясь разобрать номер из двух цифр, ей кажется, что одна из цифр — семь.
Она уже час бродит по всему кварталу и уже не надеется найти дом сына. Возможно, дверь перекрасили, возможно, на этой улице вообще нет такого дома, Роберт нарочно обманул ее.
И вдруг случайно набредает на нужное место. Даже не глядя на фото, Морин уверена, что не ошиблась. На двери прикреплены две цифры: 3 и 7, она расположена в шестой секции. Дверь точно такого цвета, как на фотографии. Над дверью, под аркой, гипсовая розетка. Морин останавливается, присматриваясь. Совсем не то, что она представляла, никаких заколоченных окон и изрисованных стен. Просто та часть дома, которую занимал Роберт, была более обветшавшей, чем все остальные. Краска на подоконниках облупилась, в маленьком садике заржавевший миниатюрный водоем, пустой. Но в целом вполне сносно. Немного успокоившись, Морин сворачивает на дорожку, ведущую к двери.
Доносящаяся изнутри музыка смутно ей знакома, хотя она понятия не имеет, что это за вещь. Музыка громкая, монотонная, назойливая. Исполнитель не поет, а кричит, будто кого-то в чем-то обвиняет. Современная музыка слишком агрессивна. Морин ее не понимает.
Подойдя к двери, Морин ищет кнопку звонка или дверной молоток, но их нет. А дверь заперта. Музыка продолжает звучать, теперь даже еще громче. Набрав в грудь побольше воздуха, Морин начинает колотить по двери своим маленьким кулачком, но удары получаются слишком тихими. Никто не отзывается.
Ей приходит в голову постучать в окно, но прямо под ним — лестница в подвал, спускается футов на пятнадцать, с нее точно не дотянешься. Да еще ступеньки довольно крутые и грязные. Немного подумав.
Морин снимает с правой ноги ботинок и, покрепче его ухватив, начинает каблуком дубасить по двери.
На этот раз ее старания не прошли даром. Звук сильно убавили. Морин слышит чьи-то шаги. Она внутренне приготовилась к встрече с Робертом, к любой реакции на ее появление. Но дверь открывает не Роберт. На пороге стоит Кэрол. Обе женщины молча смотрят друг на друга, не зная, что сказать.
И тут Морин понимает, почему эта музыка показалась ей знакомой. На прошлой неделе Кэрол буквально извела их этой пластинкой. Морин даже пришлось зайти к ней и попросить сделать потише. Кэрол тут же мило извинилась и убавила звук. Вообще-то эта девочка нравится Морин, видимо, поэтому она вдруг обнаружила, что улыбается, и первой нарушила кошмарное молчание.
— Оказывается, вот кто тут у нас, — говорит Морин, не сумев придумать ничего более умного.
— Да, это я тут… — отзывается Кэрол, тоже вполне по-дурацки.
На ступеньках за спиной Кэрол раздается топот. Подняв глаза, Морин видит Роберта, на нем синяя форма охранника, на правом кармашке эмблема компании "Теско". В левой руке он держит детскую бутылочку. Теперь, когда музыка играет тише, Морин слышит детский плач.
— Черт, — вырывается у Роберта.
Он неловко взмахивает рукой, и молоко из бутылочки начинает капать на голый, ничем не прикрытый пол.
--
Вскоре они все вчетвером сидят на кухне. Очень славная кухонька, думает Морин, просторная и не душная. Она держит в руках чашку со свежезаваренным чаем и сама удивляется вдруг охватившему ее спокойствию. Кэрол, приобняв сына, нежно шепчет:
— Шш, Чарли.
Морин улыбается, обуреваемая вихрем эмоций, совершенно не понимая, что же она все-таки чувствует, злобу или нежность? Но в конце концов нежность перевешивает. Морин протягивает руки к карапузу:
— Можно мне его подержать?
— Да-да, конечно.
Морин берет малыша на руки, господи, сколько раз она уже видела его, сидящего в колясочке, то на лестничной клетке, то в магазине. При ней Кэрол всегда называла его Чаки. И как же она, полная идиотка, не догадалась, в чем дело…
— Мам, через пару минут мне уже бежать на работу.
— Что скажет по этому поводу твой отец, Роберт?
— Мой отец по этому поводу взбесится, вот что. Пожалуйста, ничего ему не говори.
— Думаешь, это так просто? Я вижу Кэрол почти каждый день. И почти каждый день вижу его внука.
Лицо Роберта каменеет, губы упрямо сжимаются. Знакомая гримаса. Точно такая же, как у нее самой в критические моменты, поэтому Морин знает, что спорить бесполезно. Роберт сидит напротив и смотрит на нее почти угрожающе.
— Ничего ему не говори. Кэрол на той неделе переберется сюда, так что никаких проблем не будет.
— Никаких проблем? У него появился внук, и ты считаешь, что это не проблема? Совсем не проблема?
— Мам, ты не понимаешь! Он и так считает, что я лодырь из лодырей, хуже нет никого. А это будет последней каплей… Я только хочу… я хочу…
— Но так нельзя, Роберт, сам пойми. Как можно скрывать такие вещи от собственного отца?