Ева пробыла в душе с четверть часа и вернулась, что-то держа в руке. Он понял что это, только когда Ева прижала его за плечо к кровати. Она ведь так и не вернула ему наручники и теперь смогла воспользоваться ими. Никаких проблем. Действительно никаких. Спинка кровати, что правда, хлипкая – он мог бы ее и выдрать, если что, но постарается обойтись без излишеств. В конце концов, это совершенно неважно: ведь Ева тут, рядом. Он ее чует (и она его определенно тоже, он видел, как хищно подрагивают у нее ноздри) слышит и осязает. Это приятно. И это надежно. Это – и то, и другое вместе взятые: осознание, что человек рядом с тобой, даже когда ты его не держишь. То есть, Ковальски был бы рад и подержать, но скованные над головой руки этому мешали.
Они уже целовались прежде, но не так, как теперь. В первый раз он был просто рад тому, что девушка, которая понравилась ему, ответила взаимностью и сочла возможным подобный шаг. Не делала вид, что не понимает, что происходит, а вполне осознанно взяла на себя ответственность за принимаемое решение. Как будто говорила: “Я поняла тебя, я не против”. Ева даже не пыталась заставлять его добиваться ее внимания, пока она еще пораздумает.
Но теперь все было чуть иначе – они все еще не знали друг друга, не знали, что другому понравится, не были уверены. Он не был. Ева, кажется, была не только уверена, но и знала, что делать. Ковальски подумал, что сейчас она очень похожа на хищную птицу – с тем, как она поводит головой, принюхиваясь – птицы, конечно, не нюхают, но движение все равно схоже – и еще с тем, как впивается пальцами… Ее вело, словно от выпитого – а ведь он точно знал, что Ева ни капли сегодня в рот не брала. Ее вело от происходящего. Возможно, от власти над другим человеком и его покорности – лейтенанту и в голову не приходило сопротивляться. Очки он оставил еще в крошечной душевой, и Еве ничего не мешало. Она оседлала его, и он почувствовал, какая она горячая, живая, настоящая, не придуманная им в тот холодный предрассветный час, когда ты не то проснулся, не то умер ненадолго и попал в другой мир… Зажав ему рот ладонью, Ева вдруг укусила его за плечо, и он от неожиданности вскрикнул – хотя «вскрикнул» тут не совсем подходит. Подал голос, заглушенный ее рукой. И это ей тоже понравилось, он почувствовал как сократились ее мышцы под кожей, будто по ней прошла волна. Ковальски закрыл глаза. Ощущение другого человека рядом, готовность этого человека быть с ним, его внимание согревали так, как уже давно и ничего не грело. Он абсолютно и полностью доверял сейчас Еве и был совершенно, железобетонно уверен, что она не ударит его ножом, стоит ему отвернуться, а это стоит дорогого…
Спустя минуту Ева ударила его ножом.
То есть не то, чтобы прямо ударила. Он сначала не понял, что происходит. Резкая боль вывела его из состояния туманного блаженства, и в первую секунду ему показалось, что просто какая-то часть кровати упирается неудачно, и стоит всего лишь передвинуться. Но он почти моментально же отмел эту мысль. Попытался отпрянуть, но Ева вцепилась ему в горло, и он закашлялся, чертовски отчетливо ощущая ее ногти. Он их хорошо сегодня рассмотрел – пока она вела машину и пока они ужинали. Ровные, аккуратные, не слишком длинные и покрытые перламутровым, с легким розовым оттенком, лаком. Они не выглядели опасными. Они не выглядели и как что-то, что может причинить такой дискомфорт, как сейчас, когда не получается вытолкнуть из горла хоть что-то, кроме хрипа, да и дышать-то выходит через раз… А ощущение холодного клинка никуда не исчезало. Под ключицей справа. Уколами... Нет, скорее, ужаливаниями, зло и коротко, раз, второй, третий, как будто на нем высекали узор, как на камне…Он дернулся сильнее, мотнув головой, ударился затылком о стену, и в голове ненадолго помутилось. Ева дышала рядом – он слышал ее, чувствовал на себе, и она была более хищной, чем он когда-либо ее видел. Ни в горячке боя, ни во время ругани с врагом – нет, тогда Ева держала себя в руках просто таки восхищающим его образом. Сейчас же он не поручился бы за то, что она его слышит.
Текла кровь. Постель под ним уже была мокрой, и ощущение было не из приятных. Придется действительно что-то делать, не выйдет просто пустить на самотек. Он чувствовал лезвие каждый раз глубже, чем до этого, будто оно прорывало себе нору в его теле, и Ковальски поймал себя на том, что боится. Боится, что лезвие угнездится в нем, обоснуется, а утром ему понадобится патологоанатом… Эта мысль внезапно отрезвила его. Лейтенант взбрыкнул под наездницей, стараясь освободиться, лезвие самым кончиком чиркнуло по его коже, соскальзывая. Он почувствовал раздраженное разочарование – лезвия или, может, женщины, которая его держала. Ева потеряла равновесие, и ей пришлось выпустить его горло, чтобы схватиться за что-то и не упасть. Ковальски вдохнул полной грудью, чувствуя, как закружилась от этого голова.
-Хватит!
Тяжелое дыхание в полутьме, а затем – звон металла о ламинат пола. Удаляющиеся шаги. Шум воды.
