— Варвара, постарайся придумать что-то другое, — она прячет телефон в карман и приближается к моей лестнице: — Вокруг тебя небывалый шум и ажиотаж, за тебя болеют зрители. Дисквалификации они не примут — слишком уж зацепила твоя история. Но и Саша по-своему прав: справедливость тоже важна.
— Изначально у меня был немного другой эскиз, — лепечу я, вновь нарываюсь на кривую ухмылку помойного пса и выкрикиваю: — Случилось недоразумение, но я прямо сейчас все исправлю!
Скрываюсь за спасительным респиратором, отворачиваюсь к стене и судорожно соображаю. Конечно, «многие признанные мастера были привержены определенной тематике», и я «не уступаю лучшим студентам «Суриковки», но правда в том, что, кроме голубей, рисовать я ни черта не умею!
«Спирит, пожалуйста, помоги…» — мысленно умоляю я и в отчаянии закусываю губу. От напряжения во рту ощущается терпкий привкус железа, зрение размывается, кровь гулко пульсирует в висках. Чудовищное волнение вытесняет все другие эмоции, но вскоре достигает своего апогея и вдруг отключается, а в груди разгорается нежное, светлое, теплое чувство. То, что зарождалось во мне лишь в надежных объятиях Спирита и в майских трепетных снах.
Спрыгиваю на землю, нахожу в пакете баллончик цвета карнации и закрашиваю им часть граффити. На образовавшемся однотонном пятне я вывожу тонкий профиль, широко распахнутые глаза, длинные ресницы и растрепанные пряди. В ход идут белый, серебряный и индиго, и я забываю о шуме, грохоте музыки и голосах.
Я рисую Спирита — героя моей персональной легенды, человека из ниоткуда — то ли реального, то ли мультяшного, то ли придуманного мною в минуту наивысшего отчаяния и боли. Всегда любящего, верного и надежного. Прекрасного и беззаботного, но скрывающего переживания глубоко-глубоко в душе. Он не давал мне уйти на дно, оберегал и поддерживал, он не отказался от меня даже после предательства, хотя едва справлялся с выжигающей все живое тоской… Как бы я хотела не быть причиной его страданий. Как бы я хотела, чтобы он был свободен — совсем как голубь, парящий на его фоне!
Я улыбаюсь и плачу, раскаиваюсь и надеюсь, люблю и отпускаю, и безоговорочно верю в себя…
Над набережной раздается навязчивая мелодия и объявление об окончании соревнований. Без сил оседаю прямо на асфальт, моргаю ничего не видящими глазами и, сладив с мощным головокружением, трепещу от восхищения — каким-то непостижимым образом у меня тоже получился настоящий шедевр! Сдергиваю влажную от пота маску, стираю слезы, пытаюсь привести дыхание в норму, но слух отравляет злобное шипение:
— Ого. Какая любовь. Так ты меня из-за этого отребья и бросила, да???
Я дергаюсь от неожиданности и решительно вскакиваю на ноги:
— Ты его знаешь?
Шарк пялится на меня как на больную, развязно сплевывает под ноги и качает головой:
— По-твоему, это смешно?
Он презрительно прищуривается и явно раздумывает, как бы побольнее меня оскорбить, но деятельная женщина снова возникает перед нами и, не дав возможности собрать пожитки, просит немедленно пройти на сцену. Немного переживаю за оставленный рюкзак и телефон, но она заверяет, что в эту зону вхожи только организаторы, и я, спотыкаясь, плетусь за другими участниками.
34
Музыка резко смолкает, к микрофону подходит уже знакомый мне представительный мужчина в дорогом костюме — отец Шарка — и, после напутственной речи, торжественно объявляет результаты летнего городского конкурса стрит-арта. Я даже не слышу их — продолжаю выискивать среди собравшихся Спирита, но безуспешно — его нигде нет…
Он пообещал, что будет рядом, он не мог не прийти, и первые ростки колючего беспокойства проклевываются в душе. Мне необходимо узнать его мнение о моей работе. А еще мне позарез нужно убедиться, что он увидел, насколько я ему благодарна, что я искренне извиняюсь за всю причиненную ему боль, что я скучаю…
Меня подталкивают в центр сцены, награждают аплодисментами и что-то вручают, и я, словно во сне, читаю надпись на глянцевой картонке под стеклом: «Диплом первой степени».
Девушки-художницы бледнеют от досады, но оперативно натягивают приторные, приветливые улыбочки, на вытянувшихся лицах Фантома и Шарка явственно читаются бессилие и ярость. Я подбочениваюсь, машу собравшимся внизу людям, поднимаюсь на цыпочки и, задохнувшись от восторга, выкрикиваю в микрофон:
— Я хочу сказать спасибо моему папе! Ты самый лучший на свете! И моей любимой бабушке, которая, я уверена, сейчас смотрит на меня с небес. И моей настоящей маме… Анне! И сестре Лизе. Ты достойна уважения и любви! А еще я говорю огромное спасибо лучшему другу, которому я посвятила свою работу и благодаря которому стою перед вами!