— Иди сюда! — он раскрывает спасительные объятия, и я, забыв обо всем, ныряю в их уютное тепло. — Я люблю тебя. Как друга, как самого близкого человека, как девушку. Давно и неизменно. Это — единственное, в чем я уверен на двести процентов.
— И ты не оставишь меня? Никогда? — я дрожу и прижимаюсь к нему всем телом, и он шумно выдыхает в мою макушку:
— Я с тобой, пока я тебе нужен…
32
Утро снова выдалось прохладным, хотя сияющее в облаках солнце создает иллюзию летнего зноя, и купившиеся на его дружелюбие горожане, поеживаясь, спешат поскорее добраться до учебы или работы.
В нашей старенькой машине тепло, но меня разбирает дрожь — несмотря на призванные вселить оптимизм улыбки папы и Анны и даже на то, что Лиза, наступив на горло собственной гордости, помогла мне с макияжем и готическим образом. Она сидит рядом и безучастно смотрит в окно — оказывается, ее тоже задействовали в фестивале, но не в основном конкурсе. Анна и папа на передних сиденьях чересчур громко болтают и часто оглядываются, но между мной и Лизой все еще пролегают тысячелетние льды.
Может, мне бы стоило снова попытаться объяснить сестре свои мотивы, но она каждый раз цепляется за слова, выворачивает их наизнанку, а я зарываюсь еще глубже и неизменно чувствую себя виноватой.
Вздыхаю, тереблю подол черной плиссированной юбочки и ласково поглаживаю прохладную фигурку голубя, на удачу прицепленную к застежке рюкзака. Мне до нехватки воздуха не хватает Спирита — его извечного спокойствия и уверенности в моих силах, своевременных советов и успокоительных объятий, но в несусветную рань от него пришло короткое сообщение с мотивирующими пожеланиями, и с тех пор он молчит, хотя по моим ощущениям прошла уже целая вечность.
Но я точно знаю — после вчерашних признаний он точно будет где-то рядом, и одна лишь шальная мысль о его любви окрыляет и избавляет от страха.
Папа с трудом находит место для парковки у того самого пафосного ресторана, где Шарк разыграл безобразную сцену, мы выбираемся из уютного салона и вливаемся в нескончаемый поток гостей и участников.
Из огромных, в человеческий рост, колонок гремит тяжелая музыка, по привезенной откуда-то рампе катаются парни на скейтах, у рядов с украшениями ручной работы наблюдается ажиотаж, и Анна, поддавшись ему, немедленно покупает ожерелье из бисера.
Но возле шатра с организаторами нашу семью разлучают — мне вешают на шею карточку с именем и логотипом мероприятия, а Анна и папа присоединяются к зрителям и почти сразу теряются в разношерстной и шумной толпе. Лиза получает свой пропуск и, не проронив ни слова, тоже куда-то исчезает.
Меня тут же одолевают растерянность и беспомощность. Переминаюсь с ноги на ногу и ежесекундно озираюсь по сторонам в надежде увидеть Спирита и, хотя бы издали, заглянуть в его синие магнетические глаза, но его нигде нет.
Натягиваю торжественную улыбку и уговариваю себя успокоиться. Спирит верит в мои силы, да и Анна сказала, что по скиллам я не уступаю другим конкурсантам, а уж она — профи в этом деле и ни за что бы не стала меня обманывать.
Проблема в том, что я никогда не участвовала даже в детсадовских утренниках и школьных концертах, и от волнения вот-вот словлю паралич.
Художники — большинство из которых я встречала в компании Фантома или вчера, в «Суриковке» — по очереди отмечаются в палатке оргкомитета, получают заветные карточки и робко топчутся в сторонке. Несмотря на уханье басов и грохот барабанов, до меня долетают их нервный смех и обрывки разговоров:
— Что, коллеги, готовы брать свое?
— Как получится.
— Главное — участие.
— Звезды благоволят нам! Ушлепок Найденов по неизвестной причине не заявился!
Этот развязный, наглый тон до оскомины мне знаком, и я резко разворачиваюсь.
Шарк. Ну конечно же. В отсутствие Найденова он — главный претендент на победу.
Он тоже меня замечает — замирает, набычивается и прижигает черными углями зрачков из-под медной челки. Но сегодня с ним что-то не так — в облике будто бы нет былого лоска и великолепия.
Порыв ветра сдувает с его лица прядь, и до меня наконец доходит, что именно подпортило мое впечатление о его вечно сияющей персоне. Вокруг левого глаза Шарка темнеет фиолетовый фингал с нежными бордовыми вкраплениями, и я с сожалением морщусь. Как художник, я не могу одобрить нанесение ущерба любой, даже фальшивой и обманчивой, красоте. Но интуиция кричит, что этот бланш Шарк получил за вчерашнее вранье обо мне и, как оскорбленная им девчонка, я искренне благодарна Спириту за вендетту.
Едва сдерживаю смех, направляюсь к нему и невинно хлопаю ресницами:
— Ай-ай-ай… Боже, Шарк! Кто же тебя так преобразил и за что?..
Обступившие его девчонки и парни замолкают и враждебно пялятся — на меня и, с любопытством, — на мою поврежденную руку. Тут все уже в курсе, кто я такая, и я воинственно вздергиваю подбородок.