Пока я растерянно верчу головой в просторном, гулком холле и жутко робею перед неизвестностью, папа пускается на поиски приемной комиссии, а Анна, завидев знакомого преподавателя, извиняется, отходит в сторонку и погружается в долгую, ностальгическую беседу.
Терпеливо дожидаюсь возвращения родителей, но, как назло, ни один из них не заканчивает свои дела, и смертная скука гонит меня вперед — в сумрачные коридоры и пыльные рекреации. Я около часа брожу по ним и задумчиво рассматриваю стенды с наградами лучших студентов, их филигранные работы и фотоотчеты со знаковых мероприятий. Когда-то я грезила поступлением именно сюда, но потом потеряла всякую надежду. Теперь же она вернулась и снова зудит в груди — благодаря тому, кто растормошил меня и вывел из темной комнаты страхов и сожалений.
Пахнет мелом, бумагой и плесенью, а еще — чем-то мятным, летним и солнечным.
В ближайшей аудитории распахнута дверь, и до меня доносятся громкие голоса и дружный смех.
Осторожно заглядываю в просторное, светлое помещение и на миг зависаю. Внутри, у нагромождения парт, мольбертов и стульев, расположилась группа студентов — несколько размалеванных девчонок с разноцветными волосами и два парня в черном. Бледный блондин, приняв позу недосягаемого аристократа, сидит на подоконнике и не снисходит до общения с простыми смертными, зато его рыжий, до приторности смазливый друг широко лыбится, рисуется и приковывает к себе все внимание присутствующих. В глазах девчонок читается вожделение, мольба и восторг, а из моего желудка поднимается обжигающая кислятина. Медленно пячусь назад, прячусь за обшарпанной стенкой и перевожу дух, но сбежать не успеваю.
— А правда, что на завтра заявилась еще одна девчонка, которую никто не знает? — жеманно растягивая слова, пищит какая-то дамочка, и Шарк бодро отзывается:
— Ой, не берите ее в расчет. Она калека, к тому же дура дурой! Мы с ней дружили организмами, правда, недолго — я не выдержал такого наивняка.
В глазах рябит, кислятина сменяется одуряющим шоком и тошнотой. Дышу ртом, глотаю злые слезы и еле держусь на ногах, но на плечо ложится чья-то надежная рука и выводит меня из ступора. Резко оборачиваюсь и вижу папу… Хватаю его за рукав толстовки и поскорее увожу прочь.
— Ты что-то слышал? — уточняю на всякий случай, и бессильные слезы предательски наворачиваются снова. К счастью, папа вполне искренне недоумевает:
— Я только что подошел! А что такого интересного я должен был услышать? — и я шумно выдыхаю. Грязное вранье Шарка было бы явно лишним для его ушей и вызвало бы массу ненужных вопросов.
Дойдя до машины, я вдруг понимаю, что категорически не хочу возвращаться домой — я точно сойду там с ума от волнения и обиды.
— Пап, можно я немного погуляю? Погода замечательная, к тому же, я неплохо освоилась в этой местности. И домой доберусь без проблем.
Папа настороженно прищуривается, но быстро кивает и, нажав на брелок, ныряет в салон авто.
Я сижу на одинокой, пахнущей краской скамейке под сенью могучих, старых елей и, откинувшись на ее жесткую спинку, вглядываюсь в туманные городские дали — незнакомые, невнятные, враждебные.
Я не дала отпор этому напыщенному придурку… И подавленные сомнения набрасываются на меня с удвоенной силой.
Даже если моя слезливая история подействует на жюри, и я каким-то чудом сумею выиграть, глобально ничего не изменится — я не стану от этого ни красивее, ни успешнее, ни сильнее…
Воспоминания о прошлых неудачах разом выползают из памяти, а раны, нанесенные Шарком, все еще наливаются острой болью и кровоточат. Все последние месяцы я исступленно мечтала о простой, но взаимной и сильной любви, и именно Шарк сначала вселил, а потом с корнями вырвал из моего сердца и первое робкое чувство, и трепетную надежду.
На скамейку ложится тень, и надо мной вырастает Спирит — в знакомой синей толстовке и с неизменной загадочной улыбкой на лице. Я ловлю легкую панику, головокружение и мгновенную радость, и мое замешательство разрастается до тихой, но мощной истерики.
— Была в «Суриковке», — поясняю я, но больше не могу вымолвить ни слова.
— Дай угадаю… — щелкнув жвачкой, Спирит опускается рядом и напряженно меня разглядывает: — Этот помойный пес обидел тебя?
Его участие слишком похоже на заботу реального парня — близкого, родного и любящего, и я, задохнувшись от нахлынувших эмоций, выпаливаю:
— Спирит, скажи, а ты кого-нибудь любил? Искренне, а не потому, что должен.
— Я не пробовал. А меня никто никогда не любил, — мрачно усмехается он, и я неловко стираю рукавом потоки слез:
— Тогда… Ты можешь… полюбить меня так?
Синяя радужка в глазах Спирита темнеет до опасной черноты, и я опять предельно ясно осознаю, насколько он красивый, притягательный, неземной, многогранный и невероятный.
Я не могу его потерять. Без него я заблужусь в дебрях старого сквера, не вынесу монотонного шума дождя, пропаду, испарюсь, перестану существовать…