– Может, все-таки присядешь? – спросила завуч. – Сделать тебе чай? Я была бы рада, если бы мы немного поговорили о Йонатане. Ты, думаю, поможешь мне понять, не издевался ли кто-то над ним или что-то такое. Это останется между нами. Видишь ли, это то, что сломало его в предыдущей школе, – бойкоты, буллинг. Из-за этого он и перешел к нам. Мне важно знать, не было ли чего-то подобного и у нас в гимназии.
– Я плохо его знала, – сказала Габриэла и вышла из кабинета.
Дома отец прошептал матери:
– Ты слышала о парнишке из класса Габриэлы?
– Это ужасно, – тихо ответила мама. – Может, завтра ей нужно отказаться от этого мастер-класса?
Транспорт на похороны от школы не организовали, побоялись, что случившееся скажется на репутации гимназии. Но кое-кто из учеников все же решил поехать. Они завели чат в “Ватсап” под названием “Наш Йонатан”. После сообщения “Купил поминальные свечи. Кто приносит цветы?” Габриэла удалилась из группы.
Несколько девочек из класса написали ей в приват, извинились, пожалели, что посмеялись над тем видео, и пообещали сообщить директору имена мальчиков, которые это сделали. Габриэла не ответила, но тут же кинулась искать тот ролик, чтобы увидеть Йонатана. К сожалению, его уже удалили. А фотографий с ним у нее не было.
“Кто все-таки умер? – задавалась она вопросом и не находила ответа. – Тайная любовь? Приятель? Гротескный лгун?”
“Все, кто убил себя, – припомнила она рассуждения Йонатана, говорившего с видом эксперта по самоубившимся знаменитостям, – Самсон, Курт Кобейн или долбаный Гитлер, сделали это вовсе не потому, что они хотели умереть, а потому что не хотели жить. И мало кто думает об этом важном моменте”.
Этот разговор, один из немногих, который у них случился, происходил во время перемены, когда оба остались в классе.
“Никто не хочет умирать, потому что никто не знает, что такое смерть. Но те, кто знает жизнь, легко могут не хотеть жить”.
Габриэла не думала тогда, что встретит человека, у которого хватит смелости покончить с собой. Думала, что все трусы, как она сама. Но в тот раз она уверенно ответила: “Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь”, хотя на самом деле вообще ничего не понимала. Какой стыд.
И теперь Габриэла пришла к неизбежному выводу: без нее этого бы не случилось. Если бы Йонатан не сблизился с ней, то не сбросил бы свой панцирь, свой защитный кожух. Это ее вина, она его убила.
– Извини, милая, я знаю, что ты занимаешься. – В дверях возникла мама. – Ты не пойдешь на похороны Йонатана Тауба, того мальчика из твоего класса?
Габриэлу потрясло, что мама произнесла его имя, она что-то пробормотала и продолжила взбираться по гаммам и арпеджио, чтобы не свалиться в распахнувшуюся под ней бездну.
– Габриэла, милая, – настаивала мама, – я понимаю, что тебе не хочется находиться рядом с такой трагедией, но и игнорировать случившееся тоже не стоит.
“Она ничего не знает обо мне, о нас, – подумала Габриэла, – никто на самом деле ничего не знает”.
– У меня сегодня мастер-класс, – сказала Габриэла, – я не могу не пойти туда.
“Браво!” – воскликнул великий японский виолончелист после аплодисментов, прогремевших в Цукер-Холле филармонии. Габриэла сидела прямо и неподвижно – бесстрастный труп, а японец обратился к ней по-английски:
– Я никогда не слышал, чтобы кто-то в вашем возрасте так играл. Я действительно почувствовал боль Элгара. И один совет, если позволите: пожалейте ногти. Если будете продолжать их грызть, скоро догрызете до кости.
А после мастер-класса – полное опустошение. Пустота во сне. Пустота наяву. Все системы были на грани коллапса: дыхательная, пищеварительная, система образования. В гимназии Йонатану Таубу посвятили целый урок. Ученики наперебой предлагали оригинальные способы почтить его память. Победила идея ученицы из класса визуальных искусств – его имя из горящих букв во дворе гимназии. Габриэле казалось, что все вокруг знают Йонатана лучше, чем она.
– Шива пройдет в доме семьи Тауб, – сообщили педагоги. – Будет правильно, если мы все сходим отдать Йонатану последнюю дань уважения.
Габриэла никогда не была на шиве. В детстве родители оберегали ее, а когда она подросла, никто из близких не умирал. Она постеснялась спрашивать, в чем суть ритуала, и прочитала про шиву в Википедии: древний еврейский обычай, когда скорбящие собираются в доме усопшего, сидят на полу и печалятся, занавешивают зеркала, едят сваренные вкрутую яйца – символ жизненного круга, – зажигают заупокойную свечу, вспоминают усопшего и молятся о восхождении его души. Нельзя работать, бриться и заниматься сексом, а по окончании семи дней шивы скорбящие должны встать и пойти себе жить дальше.
Габриэла не пошла на шиву – ни с учителями, ни с одноклассниками.
Она хотела быть там одна, даже без матери Йонатана. Как она ей представится? Ведь тогда ложь, в которой Габриэла убедила себя, раскроется. Как она может назваться его девушкой, если никогда не бывала у них дома? Скорее всего, Йонатан даже не упоминал ее имени.
Но сегодня, в последний день шивы, она проснулась и поняла, что пойдет.