Ноа не отстает и семенит рядом. Они сворачивают с пешеходной улицы на узкий тротуар. Хозяева последних еще не закрытых магазинов желают друг другу хорошей субботы и вешают на двери тяжелые замки. Машин уже почти нет, тишина опускается на город, одевающийся в субботние одежды.
– Гур, Гур… – Ноа шагает рядом с ним, прижимая поцарапанную руку к груди. – Мне жаль, мне правда ужасно жаль. Можно еще вопрос? Последний. Не прощу себе, если не узнаю. Мне нужно знать, о чем ты думаешь, когда вот так вот стоишь? Я никогда не чувствовала ничего подобного, мой мозг будто взорвался, как от мощного наркотика, мною будто выстрелили из катапульты, реально, мне такое прилетело из подсознания, ты же понимаешь, о чем я, верно? Ты тоже такое чувствуешь? Просто привык, что ли? Это же очевидно, что такое нельзя переживать ежедневно. Я плакала, сам видел, а я из тех, кто никогда не плачет, но ты затронул что-то очень хрупкое во мне.
На телефон Гуру приходит сообщение, и он не успевает ответить ей.
– Не-ет! Блядь! – Все его нарочитое спокойствие мгновенно улетучивается.
– Что? Что случилось?
– Да чтоб меня!.. – Он отшвыривает костюм с ящиком и пялится в телефон.
– Скажи мне, в чем проблема, и я решу ее, – не унимается Ноа.
– Как я мог забыть?! Как?! – Гур лупит себя по лбу.
– Ну расскажи мне, Гур. Ты просто не видел меня в работе, нет ничего, что я не могу устроить, поверь. Я добилась того, что самый знаменитый архитектор Израиля проектировал приют для бомжей в Яффо.
– Вот же, блин, идиот!
Гур объясняет, что у них дома на крыше сегодня будет вечеринка, а он обещал сестре, что купит алкоголь. Вместо юноши-дерева перед Ноа стоит растерянный мальчишка, который, оказывается, живет в одной квартире с сестрой. Ноа принимает командование и выхватывает телефон из его рук.
– Что ты творишь?!
– Я позвоню и успокою ее.
– Отдай телефон!
– Я поговорю с ней, скажу, что ты забыл из-за меня и что мы сейчас же решим вопрос.
– Дай сюда! Ты не можешь с ней поговорить.
– Конечно, могу. Ты меня не знаешь.
– Ты не можешь с ней поговорить, потому что она не слышит!
Воспользовавшись заминкой, он отбирает у нее телефон.
Ноа спрашивает вкрадчивым голосом:
– Не слышит… в смысле… глухонемая?
– Во-первых, – возмущается он, – глухие необязательно немые, а моя сестра…
У него нет сил закончить предложение. Кажется, все бремя мира навалилось на него. Он садится на бордюр и прячет лицо в коленях. Проходящий мимо пожилой мужчина в костюме смотрит на мальчика, на вещи на тротуаре, потом на Ноа и корчит многозначительную мину, ни одно из значений которой ей не понятно.
Ноа обхватывает себя руками, жалея, что не купила что-нибудь теплое в первом же магазине. Она собирает весь свой материнский опыт и кладет руку парнишке на плечо, Гур не стряхивает ее, и она позволяет себе заговорить с ним увещевающим тоном. Она обрисовывает план действий, шаг за шагом, – до вечера есть время, они купят алкоголь в магазине, который еще открыт в этом святом городе, а потом вместе поедут на вечеринку, на которой Ноа лично извинится перед его сестрой за испорченный костюм.
– Кстати, вечеринка – это даже здорово. У меня ведь день рождения сегодня.
– Да ладно… – не верит он. – Что, правда сегодня?
Он поднимает лицо с размазавшимся гримом, и Ноа кивает.
– Поздравляю, – говорит он хрипло. – Всего тебе самого-самого.
– Послушай, планов никаких у меня нет. То есть они были, но отменились. Мечтаю скакать с детьми моложе меня на двадцать лет под музыку, которой сроду не слышала. Погоди, а музыка будет?
– Ну а как? Это же вечеринка.
– Ты сказал, что твоя сестра глухонемая… в смысле, глухая.
– Она не слышит, но у нее много друзей, которые слышат. Ты же не тусишь только с кудрявыми подругами?
– Нет у меня кудрявых подруг. Ты что, не в курсе, что у кудрявых и в голове обычно кудряво?
Уверенность в том, что все люди в мире в принципе довольно похожи друг на друга, в Иерусалиме разбивается вдребезги.
Небо пустое – ни туч, ни звезд, ни даже луны, черный ватман в детском саду, который дети еще не изрисовали каракулями. И на крыше под этим небом, между грибками газовых обогревателей, танцуют люди, у которых, кажется, нет ничего общего, кроме того, что все они молоды. Гораздо моложе ее.
Дресс-код – иерусалимский микс, бедуинские шарвары с дизайнерской рубашкой или прозрачная маечка и юбка в пол.
Взгляд выхватывает солдата с болтающимся на груди армейским жетоном, юношу в адвокатской мантии, девушку в платье с волочащимся по земле подолом – наверное, студентка Бецалеля, – двух арабов из Восточного Иерусалима, парня в обтягивающем топе и девушку в очень коротких шортах, все они размахивают руками и ногами, дергаются, но Ноа не слышит никаких звуков, кроме скрипа ботинок, дыхания и редких восторженных вскриков. Вечеринка в наушниках.