Он знал, что мертвые видят мир иначе, чем живые, но не думал, что разница окажется настолько разительной. Что было черным — стало белым, что было белым — стало черным. Солнце теперь не светит, а затемняет, все вокруг заволокло густым туманом, силуэты стали расплывчатыми.
Неудивительно, что призраки предпочитают бродить в темноте. При дневном свете они ориентируются так же плохо, как люди в ночной мгле.
Окинув свое прежнее тело рассеянным взглядом, Халай пробормотал:
— А изнутри оно больше казалось…
— Любое вместилище изнутри кажется больше, чем снаружи, — кивнул Хубут-Табал. — Ну что, ты готов идти?
— Как будто это имеет какое-то значение… — буркнул старик.
— Совершенно никакого.
Посреди чистого поля распахнулась дверь — из нее повеяло могильным хладом. Хубут-Табал расправил черные крылья и зашагал вперед. Халай покорно двинулся следом.
— Надеюсь, в таблице Азимуа будет записано, что я погиб в бою? — с беспокойством спросил старик.
— Уже записано.
— Хорошо. Значит, мой ученик все-таки для чего-то да пригодился.
— А ты не мог просто попросить его тебя прикончить? — поинтересовался демон смерти.
— Попросить⁈ — фыркнул Халай. — Бе! Мой ученик — мерзкий отвратительный ублюдок! Он бы скорее сдох, чем облегчил мои страдания!
— Уверен?
— О, я знаю его! Он бы стоял неподалеку, смотрел, как я корчусь в агонии, и потешался над моими муками! Да вот сам посмотри!
Хубут-Табал обернулся. Креол ожесточенно пинал своего мертвого учителя.
— Тебя не учили, что надо уважать чужой труп⁈ — рявкнул Халай, топая ногами.
Креол даже не глянул в его сторону. Он не видел ни уходящего в Кур Халая, ни явившегося за ним демона смерти.
— До чего же паршивый ученик… — скривился мертвый старик. — Пятнадцать лет его натаскивал, а он до сих пор не видит призраков… Какой стыд… И он что, по-прежнему пинает мой труп? Вот ведь недоносок.
Хубут-Табал молча повел крылом, пропуская Халая в дверь. Тот задержался на пороге, последний раз оглядывая мир живых, и вздохнул.
— Хочешь что-нибудь сказать на прощание? — спросил демон смерти.
— Нет. О чем тут говорить? Я прожил хорошую жизнь. Достойную и красивую. Единственное, о чем жалею — о том, как обращался со своими учениками…
Халай Джи Беш на секунду замолчал, а потом прошипел, злобно кривя губы:
— Я должен был бить их гораздо больше!
Лугаль Аханид перевернул тело и грязно ругнулся. Городской эн. Убит в собственном кабинете, ножом в сердце.
Худшее начало дня трудно даже вообразить.
Причем в комнате не один труп. Кроме благородного эна на полу лежит еще и какой-то неизвестный, только не зарезанный, а удавленный.
Если верить писцам, сидящим в приемной комнате, этот неизвестный явился к эну с ходатайством. К эну ежедневно приходят десятки людей — с просьбами, жалобами, предложениями. Ходатайство лежит здесь же, на столе — речь идет о каналах. Несчастный хотел построить ответвление за свой счет — для орошения полей на родовом поместье. Рядовое, ничем не примечательное прошение.
Однако кто-то убил и эна, и его посетителя. Посетитель удавлен, эн зарезан — вот этим самым ножом, что торчит в груди. На полу растеклась большая лужа крови.
— Терпеть не могу такие истории, — пробурчал Аханид, рассматривая орудие убийства.
Совершенно обыкновенный нож. Рукоять простая, без украшений. Судя по оставленным следам, убийца действовал очень быстро. Сначала вспорол грудь эну — тот умер мгновенно. Потом набросился на посетителя — уже не с ножом, а с удавкой. Видимо, он всадил нож слишком глубоко, и не желал терять драгоценных мгновений.
Непонятно только, откуда этот убийца взялся и куда потом делся. Единственный выход из кабинета эна ведет в комнату писцов. Там все это время находились шесть человек — и они клянутся, что дверь даже не открывалась. Окно такое маленькое, что и ребенок не пролезет. К тому же выходит оно на городскую площадь, где всегда полно народа — но никто не видел ни человека, влезающего в окно, ни человека, из него вылезающего.
Лугаль почувствовал сухость во рту. Сейчас бы не повредила кружечка ячменной сикеры. Той, что подают в питейном доме «У двух мечей» — дешевой, неприятной на вкус, но зато очень крепкой. Городские пьянчуги называют ее «горлодером».
Но для сикеры еще слишком рано. Может быть, вечером. И то лишь в том случае, если двойное убийство будет раскрыто. Когда на шее висит что-нибудь вроде этого, Аханиду ничто не доставляет удовольствие — ни вкусная еда, ни крепкая сикера, ни игра в кости, ни прелести красавицы-жены. Впрочем, та сейчас на сносях, и это отразилось на ее нраве — из ласковой серны стала злобной кабанихой. Аханид уже начал подумывать о том, чтобы переселиться в здание суда, пока прекрасная Целеву не родит.
— Могу ли я спросить, кто совершил это злодеяние? — нарушил мысли старший писец.
— Спросить можешь, — угрюмо сказал Аханид. — Но не рассчитывай, что я отвечу.
Да, ответа не будет. По крайней мере прямо сейчас. Единственное, что уже ясно — здесь поработал не просто человек. Убийца, явившийся из ниоткуда и исчезнувший в никуда… загадочный невидимка, проходящий сквозь стены…
