— Тут другое, очень непонятное дело. — А какое — он решил пока не говорить. — Нам, шургельцам, предстоит опять много пережить. Пока не спрашивайте. Узнаете вечером или утром…
Возчики не стали выпытывать. Потопали ногами, похлопали рукавицами, так как было уже морозно, накрыли попонами лошадей. Не впервые им было. Ну да пережили ведь. Молча пошли они за Ванюшем, все вместе требовать, чтобы поскорее отпустили им муку.
— Уже успели пожаловаться новому секретарю? — теребя усы, Митин злобно взглянул на Ерусланова. — Мелите, я разрешил. Однако вперед не разрешу партизанить на предприятии, находящемся в моем ведении. Учтите. — Он расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки, вытер вспотевшую шею и вышел из помещения. У крыльца его ждал грузовик. Каждый вечер Митин возвращался в город.
Случилось, случилось, случилось… Не само же случилось. Винить-то кого? Все на него жаловалась, кричала, а чем он виноват? Сама дура непутевая. Где он? Вот теперь лежи, подыхай, как собака. Собаке — собачья смерть. Да разве я собака? Разве собаки такие бывают? Собака-то за свое дитя горло перегрызет. На стаю волков кинется. Хозяина и того не пожалеет. Вечный страх свой и любовь победит. О чем это я?.. Ах да, собака. Хураська. Это у них дома, то есть у нас дома, на Сюльдикассах собака Хураська. При чем тут собака? Ах, да… Это он подарил, когда еще ребятишками в лес за Тельцу ходили. Бросил, наверно, кто-нибудь, а он нашел и спас. Щенок совсем слабый был, маленький. Все выпрашивали, а он ей подарил. И ни к чему этот щенок был, а вот все позавидовали, и она обрадовалась. А он и тогда… Нет, тогда он ни на кого не смотрел — на нее смотрел, а глаза у него все такие же были, как сейчас, — черные. Чего это я… А, да! Сколько лет нам было — годов двенадцать или одиннадцать? Ей — одиннадцать. Неужели это была она — девочка с длинной черной косой, в чистом-чистом желтом платье. Нагладила с утра. Самая нарядная была, самая чистая. Все боялась запачкаться. Всех сторонилась. А он смотрел на нее. Тогда только на нес.
…А потом… Да и потом… Что потом было? Ушла она далеко-далеко, и река была чистая, и трава чистая, и по небу плыли белыми гусями облака. Солнце садилось, и плыли выше солнца облака. А он ни на кого, кроме нее, не смотрел, никого и ничего не видел — ни солнца, ни облаков. Только ее. Меня, значит? Меня.
…А что это, где я? Темно, холодно, душно. Погреб, что ли? И капает, капает что-то. Уходит, уходит, уходит… Что же это уходит? Жизнь это уходит? Зачем я здесь… В плену, может? Да нет, это я в картине видела или снилось, что ли? Темно, и душно, и холодно. Как это было все? Если я еще живая, сейчас вспомню.
…Из-за чего же все началось? Было сначала радостно и с самого же начала страшно. А почему страшно? Боялась потерять, что ли? Горда больно или жадна?
Увижу его — будто вся кровь поднимется, прихлынет к сердцу, задохнусь и вроде разозлюсь на него: зачем это он, для чего мучает?
Смотрит на меня — зачем смотрит? Что высматривает, с другими, что ли, сравнивает? Или нехороша, получше найти думает?
На другую взглянет хоть на минутку — так и затрясешься. И зачем на другую смотрит? Так бы и убила ее, разлучницу. Да и его бы заодно.
Нет его — обняла бы, прижала, зацеловала, кажется. Рядом он — руку протянул, и такая робость, такая слабость нападет. На себя за это разозлишься и на него заодно. И руку оттолкнешь, и его оттолкнешь. Да сгинь ты, чего мучаешь! Отвяжись…
И зачем он такой тихий? Робкий такой, как побитый. Взял бы за плечи, встряхнул бы. Обнял бы крепко. Схватил за руку, потащил за собой. Чтобы из своей воли выйти и в его попасть. И чтобы не выпускал. Так, видно, исстари повелось. Наверно, в крови это…
Что он все спрашивает? Что в глаза заглядывает? От меня решения ждет?
Один раз ведь только как надо и сказал: «Иди, говорит, за меня замуж». И пошла ведь. А потом опять оробел. Вот приехал бы. Надо, так связал бы да умчал бы. Хоть ударил бы лучше, ведь виноватая. Нет, все спрашивал, в глаза заглядывал, письма писал, посылки слал. Вот тебе и письма. Чего ж робел-то? Чего дожидался?
А может, любил слишком? Уж так любил, что и дыхнуть боялся… Не задеть бы, не обидеть.
Наверно, что так.
Где же теперь тот лес, и облака — белые гуси, и девочка в желтом платье с тугими оборками…
Никого кругом. И ведь все, все выдумала, все сама выдумала.
А может, ничего нет, только снится… И сейчас она проснется посреди покоса или на мостках в лунном свете.
И никого нет, как на грех. Старуха эта металась, металась, как сажа печная на ветру, и ее унесло. Крикнуть бы… Крикну сейчас. Сейчас… Нет, не кричится. Сил нет. И какой же это сон, раз все вспоминается.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
…Просто это началось. Просто до глупости.
