Передала ей привет от Люли Трофимовой да от Анись. «Анись, мол, тоже в нашей компании». И намекнула, что у нее для Сухви секрет один есть.
Хозяева потчевали Сухви. Она отказывалась.
«А тогда и ничего не скажу, ничего, — пригрозила Чегесь, — такие тайны, если хочешь знать, трезвым не говорят, опрокинуть надо».
И Сухви, преодолевая отвращение, выпила чарку самогона.
«Вот и молодец! — похвалила ее Чегесь, подсела вплотную, обняла костлявой рукой и, дыша ей в лицо луком и самогоном, сказала, тараща глаза: — Мы ведь родственницы».
Сухви отшатнулась от нечистого дыхания, непонятных слов. Спросила тихо:
«Как так?»
«А так: муженек-то твой ко мне еще во-он каким подсоском похаживал. Неплохо я его обучила?»
«Чему, чему?»
«Чему надо — всему хорошенькому. Да не только со мной, вон Анись спроси. Мне-то горя мало, а вон Анись тяжела. Не то братца, не то сестрицу твоему носит».
Она шлепнула Сухви по животу и визгливо захохотала.
«А ты не горюй, езжай ко мне, чего здесь киснуть. У Люли в городе какие связи! Она тебя в хор устроит. Потом еще народной будешь. Не то что в Москву, в саму заграницу поедешь. То-то погуляем!»
Хозяева что-то суетились, будто не слышали. Сухви сомлела, не помнит, что было дальше. Помнит только, что стоит она на крыльце дома, держится за перила, изо всех сил держится, а войти в дом уже не может.
Так вот что это. Вот отчего ей так носить тяжко. Кругом обман… Вот поэтому-то он и в город не хочет. Зачем ему там свидетельница-жена! Без нее в городе поспевает. У него жен хватает! Понятно, почему Анись убежала. Но зачем же он тогда сказал: «Выходи замуж»?..
…Так и застал ее Ванюш. И говорила она ему бредовые речи, и ушла. А он ее не связал, не удержал, силой не вернул. А если бы правда любил… Или, может, потому и не сумел, что уж слишком любил, до страха… Кто же ей скажет?
И Сухви бежала из дома. Бежала как сумасшедшая.
Все стало смутно и скверно.
Люля Трофимова познакомила ее с Эдиком, своим новым сожителем.
Сухви смутно помнит, как пили они вино и ее заставляли пить. И она пила. Комната была тесная, заставленная мебелью. Стены облеплены картинками, вырезанными из журналов. На столе стояли смятые, грязные бумажные цветы, и особенно противна была грязная скатерть. Эту скатерть Сухви помнит ярче всего. И лица пьяные, подлые помнит, и уговоры.
Избавиться от младенца уговаривали, ехать в Чебоксары выступать в театре. Эдик обещал все устроить, если она будет «добрая». Сухви ничего не понимала. Была тут и Анись. Она Сухви ничего не отвечала — ни да, ни нет. Хоть ее и толкали под бока. Чегесь и Люля говорили: не бойся, говори всю правду. Но Анись ничего не сказала, отворачивалась. А когда Люля прикрикнула на нее: «Говори, дура!» — она заплакала навзрыд и убежала.
Ясно, что правда. Чего уж там скрывать.
Хозяева подбадривали Сухви, подносили ей вино, и она пила. И пела тоже. Так пела, что на улице, под окном, собирались люди слушать.
Любила ли она все это время Ванюша? Себе не признавалась, а страшно любила. Вот тогда-то и любила.
Помнит ясно только — один раз пили в той же комнате и та же скатерть была. Сидел с ними какой-то толстый и потный человек.
Люля сказала, что это директор клуба и можно с ним большие дела делать. Только надо ему понравиться. Сухви старалась, пела. Гость жирно улыбался толстыми губами, потом подсел к ней. Люля вышла зачем-то и окликнула из-за двери не в меру расходившуюся Чегесь. А толстый обнял Сухви и присосался мокрыми жирными губами к ее шее.
Тут будто она очнулась. Вырвалась, ударила растерянного толстяка кулаком по лицу и, вся дрожа от гадливости, сорвала гнусную скатерть со стола. Тарелки и бутылки с грохотом посыпались на пол. Она скомкала эту скатерть и хлестала, хлестала ею толстяка так, что летела пыль — из скатерти ли, из него ли — не поймешь. Он и не кричал, а только выставлял для защиты толстые короткие руки и как-то клохтал испуганно. Потом расчихался.
Вокруг нее егозили Люля и Чегесь. Она оттолкнула их, выбежала на улицу. На бегу все терла шею, там, где осквернил ее грязный рот толстяка.
Эту ночь она провела на вокзале. Все вспоминала последнюю встречу с Ванюшем у сельсовета, когда она приехала за документами, чтобы никогда больше не возвращаться.
И тут он ее не удержал.
Любил бы — так небось бы не постеснялся, при всех увел домой силой.
Нет. Нет. Нет, не одна она у него.
Ну и пусть, — думала Сухви. А сердце щемило.
Потом она ненадолго образумилась. Взяла себя в руки. Аттестат за вечернюю школу у нее был отличный. Приняли ее в педагогическое училище, хотя занятия давно шли. Нужно было заниматься, а у нее и сил не было. Питалась кое-как, а главное — сердце было не на месте.
И тут от Ванюша стали приходить посылки и письма. Все звал домой, а сам не приезжал. Отчего же?
Может, и приезжал, да встречался не с ней… К Анись, может, ездит?
