— Я тебя не с работы увольнять пришла. Поесть, белье сменить принесла, — сказала Анна сдержанно. — Сейчас время военное, с едой трудно. Восемнадцать километров с лишком шла, не поглядела на распутицу. А ты меня как собаку гонишь. Эх ты! — Анна вынула из сумки крестьянский сыр, размешанный с топленым маслом, белье, завернутое в газету. — Третью неделю как корова отелилась. Даже не придешь, не посмотришь. Ты эдак облик человеческий потеряешь. Мужики вернутся, что скажут?
— Целовала бы, обнимала бы, он бы и не ушел! — захохотала Чегесь.
— Ни масло, ни сыр твои не нужны мне. Уходи! — шумел муж.
— Не мне уходить… вот этой шлюхе! — Анна схватила Ласточку за руку, вытолкнула за дверь. — Ступай, ступай, ни стыда у тебя, ни совести.
Чегесь показала Анне язык, бросила бранное слово, хлопнула дверью.
— Напрасно ты ее гонишь, она все равно придет.
Жена тяжело вздохнула:
— Садись поешь. Я долго не задержусь. Соседку Нинуш за домом присмотреть попросила. Дочь наша у бабушки.
Еким снял очки, взял сыру.
— Родная дочь по отцу скучает. — У Анны на глазах выступили слезы. — Другие отцы с войны детям письма пишут, а ты…
— Вон там конфеты были, возьми для ребенка, — сказал Еким.
Анна нашла пакет.
— К бумаге прилипли. В сырое место не надо было класть.
— Куда положу? Чегесь, что на глаза ни попадет, все слопает. Ты ведь ее знаешь, она сластена.
Анна немного успокоилась, стала уговаривать мужа:
— Еким, людей не смеши. Другие мужчины на войне винтовку из рук не выпускают. Ее муж, может, скоро вернется. Что с тобой сделает? Дитя она бросила.
— Я что? Хоть сейчас на фронт. Сама знаешь, из-за глаз не берут. А без Чегесь я не могу. У нас с тобой такой любви не было, пора понять… Я тебе дом оставлю, на алименты охформляй.
— Никогда я в жизни ни с кем не судилась и не думаю. — Анна проглотила горечь. — Дай белье постираю, мыло принесла. Рубашка на тебе вся замаслилась. Потом уйду, ночевать не стану… Ты хоть ее стирать заставь.
— Анна, ты ведь знаешь, она не любит работать. Мы скоро хозяйку попросим, выстирает. Ты иди уж, а то далеко, проводить тебя — лошади нет. Война, пора понять…
Вот эту историю Шишкина рассказала секретарю райкома.
— А вы что ж смотрели?
— Такое ли было время, чтоб этим заниматься? Да и то сказать, добро-то какое, его и потерять — слава богу.
Ильин засмеялся:
— Пожалуй, что так.
— Вот тогда Шихранов с Трофимовым и познакомились в Урюме. Шихранов работал зампредом промартели. Рыбак рыбака видит издалека…
— Да, война проверила нас: кто оказался с червоточиной — не выдержал. Однако же продолжают жить, а вернее, гнить. И хоть бы какая польза от этого перегноя, — задумчиво сказал Ильин.
По дороге от сельсовета до правления Ильин думал о том, что нельзя оставлять Шихранова председателем, но и освободить его сейчас не так уж легко: во-первых, он числится в номенклатуре обкома, во-вторых, хлебопоставки колхоз выполнил. Шихранова поддерживает председатель райисполкома Митин, человек упорный и осторожный.
Ильин чувствовал, что час столкновения с Митиным приближается и предотвратить его он не может, да и не должен. Но его беспокоило всерьез, поддержит ли его обком, тем более накануне весеннего сева.
В правлении сидело четверо мужчин и одна женщина.
— Товарищи, это у нас не заседание, не собрание, побеседовать нужно, — заговорил Ильин. — Президиум, думаю, выбирать не будем.
Шихранов посмотрел на него исподлобья, что-то скребло у него внутри. «Хочет, чтоб меня ругали, осудили… Да получится ли? И у нас на плечах тоже не кочан капусты», — думал он, подозрительно озираясь. Но, на его счастье, в тот вечер разговор не состоялся: вбежал Стюпан, огляделся и, еле переводя дух, сбивчиво заговорил:
— В реке у Кошкинского моста возы с сеном уплывают, скорее. — И, как взрослый, сказал недовольно: — Собрание никуда не денется. Письмо я отвез в Буинск, не беспокойтесь.
Коммунисты вскочили, бросились из комнаты.
— Степан Николаевич, подождите, лошадь запряжем, пешком далеко да слякоть! — крикнул Шихранов. Но Ильин уже бежал вместе со всеми в поле, темное, как огромный погреб. Дорогу всю развезло, снег перемешало с грязью. Они подбежали к тому месту, где через реку был перекинут мост-времянка, теперь, перед паводком, разобранный. Вчера на рассвете молодых колхозников снарядили за сеном из госфондов, они давно уже должны были вернуться — и вот что случилось…
Вода в реке пенилась, клокотала. Все удивились, услышав веселые голоса возчиков.
— Одноглазка, не отставай от двухглазок! — покрикивал Ягур на лошадь. — Пора из воды вылезать, накупались. А ну, взяли!
— А ну, смотри, мой мерин, — отозвался кто-то, — если не вывезешь, сам впрягусь, как Ягуров прадед. Стыдно тебе будет!
— Не смешите, и так сил нет. — Возчики помогали лошадям, ледяная вода была им по самое брюхо.
На берегу собралось уже немало народу, прибежали конюхи, бригадиры.
Усталых коней выпрягли, к полозьям привязали веревки и потянули дружно. Так вытащили на берег все возы.
— Зато сено будет вкуснее. Не унывай, одноглазка…
— Битва без потерь не бывает. Одна моя калоша к рыбам уплыла, — махнул рукой Маркел.
