Весенние ночи в наших краях тихие и темные. Но, как и везде, они быстро проходят. Края облаков зардеют — вот уже и светает.
Ильин подошел к сельсовету.
Старик Мгди дремал, сидя на лавке. Услышав стук в дверь, вздрогнул, с колен упал недоплетенный лапоть с колодкой.
— Кто там?
— Я это.
— Кто? Постороннего человека ни свет ни заря пустить не могу.
— Все ли благополучно, дедушка? Как спали?
— Ась? Погромче говори, я на ухо туговат стал, особенно по утрам.
Ильин объяснил, что ему надо позвонить по телефону. Старик впустил.
Ильин позвонил в район, распорядился, чтобы комбикорм отпустили колхозу «Знамя коммунизма» вне очереди. Подошел к старику. Они сели у открытого окна, закурили.
— За наш колхоз хлопочете? А я-то чуть от дверей вас не прогнал. Простите уж меня.
— Так это понятно, я ж в какое время пришел.
— Иной раз бывает, и без дела ночью тревожат, — оправдывался старик, ногой, обутой в валенок, заталкивая упавший лапоть под скамейку.
Секретарь райкома сел за стол, вынул записную книжку с перечнем очередных дел. Ну прямо голова кругом идет…
Весной река Тельца вбирает в себя все вешние воды с оврагов большой долины, где расположились девять чувашских деревень, выходит из берегов. Мосты между деревнями, если не разобрать, так и снесет. Но теперь есть мост не простой, а железный. Далеко он виден — высокий, красивый. Где водам Тельцы до него добраться!
поют шургельцы, переделав старую песню на новый лад. Может быть, и в то утро шургельские девушки пели эту песню. Они стояли на берегу реки и смотрели на мост. Собрались и женщины, подкатили сюда тележки, на них были сложены пустые мешки. Те, что помоложе, были в сапогах, постарше — в лаптях.
— Почему так долго ждем?
— По утреннему морозцу до станции бы добраться…
Увидев приближающегося к ним Ильина, женщины затихли. Вскоре подошел и Ванюш. Покраснел — не ожидал встретить Ильина так рано. Объяснил:
— К Шихранову ходил, заболел он, кости ломит, говорит.
— Товарищи женщины! — сказал Ильин. — Стыдно нам, конечно, что лошади не тянут. Наша тут вина. — И видно было, что ему правда стыдно.
— Мы работы никогда не боялись, — отозвались женщины. — Пойдемте быстрее, — заторопили они друг друга.
— Спасибо, товарищи. — Секретарь райкома снял шапку, низко поклонился.
Женщины, вытянувшись в цепочку, как вереница гусей, стали подниматься на Пимурзинские холмы.
«В какое время людей сумел собрать этот Ерусланов! Ни один уполномоченный не смог бы. Да, вот что значит свой. Верят. Выручат», — рассуждал сам с собой Ильин и все оглядывался на женщин. Впереди, как вожак в стае гусей, шел Ванюш… «А война ведь кончилась семь лет назад», — думал Ильин, и ему было тяжело и стыдно.
Неожиданно перед ним остановился «газик»-вездеход.
— Степан Николаевич, — сказал шофер, — я за вами. Все, что нужно для доклада, у меня с собой, просили передать.
— Раз так, то прямо, не заезжая в Буинск, в обком покатим. Машина выдержит?
— Да на ней хоть от Казани до Рязани! Я только сейчас подзаправлюсь на дармовых…
— Как это?
— Очень просто, за счет колхоза. Ничего, спишут они. Предколхоза не больно свое тратит. Я три года возил Митина, всегда артельно заправлялись…
— Нельзя так.
— Это почему? У райкома авторитет побольше. По кораблю — и плаванье.
— Колхозы обирать не будем, — твердо сказал Ильин и брезгливо подумал о Митине: «Вот он, значит, как…»
Женщины в тот день возвращались лишь к вечеру. Усталые, грязные — не только ноги, даже подолы платьев были тяжелы от налипшей грязи. Девушки шли впереди. На их тележках и мешки были побольше. Тележки скрипели, колеса даже посвистывали. По дороге у одной из тележек потерялось колесо, вместо него привязали что-то вроде полоза: на непросохшей земле от него оставалась свежая колея.
Вместе с девушками была и Прась. Возвращалась в деревню из города на выходной день, встретила односельчан и так шла с ними от станции, помогая то одной, то другой женщине постарше, а затем совсем сменила одну пожилую колхозницу, тетку Мархву. Прась похудела немного, но лицо было румяное, глаза светились, как голубые подснежники под весенним солнцем.
— Прась, спасибо тебе большое, не заметила, как дошли, — благодарила ее тетя Мархва. — Отучишься, в свою деревню возвращайся. Смотри, там небось хороших парней много, не вздумай замуж за тридевять земель выйти.
— Что ты, тетя Мархва, кто меня возьмет?
— На такую охотников хоть отбавляй.
Добравшись до околицы, женщины вздохнули свободно. Остановились ненадолго, соскоблили с ног липкую грязь, вытерли руки прошлогодним дерном.
— И отец твой, и мой муж на войне головы сложили, — говорила тетя Мархва. — Были б они здесь, никогда бы Шихранова в предах не потерпели.
Она помолчала, потом зашептала снова:
