— Так и не научились сохой пахать. Вы ведь отсталую технику не любите.
Константину Угуллину это не понравилось. Он пробормотал будто про себя: «Вас, ветрогонов, нечего и слушать». А Хвекле сказал, придерживая соху:
— Вы сначала покажите, как машиной сажать кочедыки, тогда и соху охаивать можно. У вас одна песня: техника, трактор, машины, ероплан, радио. А сами картошку сажать не умеете. Не забывай, как народ говорит: «Эх, соха моя, кормилица, без тебя мне день не видится».
Добравшись до конца участка, Константин Угуллин и Хвекла остановились передохнуть. До них донеслось крикливое, нестройное пение. Они посмотрели вдаль и на дороге увидели людей, которые шли, качаясь из стороны в сторону, и пели. Трое мужчин, две женщины. Одна белый платок в руке держит, будто слезы вытирает, и тянется к Шихранову, хлопает его по спине и кому-то грозит кулаком.
— Что это за пьянка не ко времени? — недовольно спросил Константин и повернул лошадь.
Пьяные пошли по деревне. Плаги-ака спросила проходящего мимо Ягура:
— Сынок, кто это такие разгорланились, когда весь народ работает? Что-то не разгляжу.
— А это, бабушка, — ответил Ягур, — наш старый председатель раскутился да его гости-прихлебатели. Видно, оплакивают его.
Плаги-ака попросила Ягура подъехать к ее дому, взять для колхоза немного семенного картофеля.
— Жалеют меня, старуху, что ли? Я же сама на собрании сказала, что хочу дать. Пойдем-ка, сынок, помоги мне.
Ягур, как раз приехавший за посадочным картофелем, подогнал подводу к ее дому.
— Постой, сынок, не поднимай, тяжело. Дай я помогу, — суетилась старушка, с гордостью поглядывая на парня, который взял под мышку мешок.
Нагрузив подводу, они доехали до колхозного амбара. Но кладовщика не было, сторожа тоже. Наконец нашли сторожа: он, оказывается, залег в сторожке за печку, укрылся с головой и знай себе спит спокойно. Лицо его отекло, глаза остекленели.
— Сват, не стыдно тебе? — упрекнула его Плаги-ака. — У людей присесть времени нет, а ты тут лежишь себе храпишь. Картошку вон привезли, куда девать?
— Я-а-а… не-не знаю… — пробормотал сторож, почесывая лысину. — Мне только ох-хра-нять поручено.
— Что это у вас за пьянка? Совсем совести нет!
Старуха хлопнула дверью, вышла.
— Что за пьянка, говоришь? — Сторож спустил ноги с нар, зевнул, рукавом рубашки вытер гноящиеся глаза. — Сергей Семеныча провожаем. — Махнув рукой, крикнул громче: — Доброго человека провожаем! Эх! При Шихранове деньги в наших руках были, и о дровах не думали, и хлеб кушали. Он нас, штатных, не забывал. Салмин вон не успел заступить, а уже дважды в ночь прибывал, за маленькую дремоту ругался… Эх, что вы знаете, бабы! — Сторож уронил голову, закрыв глаза, плакался: — Как будем жить теперь без тебя, Сергей Семеныч? Никому ты вреда не делал, а никто за тебя и не заступился. Может, и меня из штатных вышвырнут? — Эта мысль так поразила его, что он громко зарыдал, уткнувшись в подушку, такую грязную, что узоров на наволочке не было видно, потом зло скинул набитый соломой мешок, на котором спал, на пол. Стерев ладонью пыль с грязного стекла, посмотрел на улицу: — Старая ведьма, через плетень не может перелезть, а целую подводу картошки привезла… Пойду-ка я проводить Шихранова. Ничего вы, бабы, не понимаете, Мешков вон говорит, что мы доброго человека потеряли!
Сторож, качаясь как одинокая осина на ветру, прошел мимо воза с картошкой, вытянув указательный палец, грозя кому-то.
— У этого негодяя, — сказала вслед ему Плаги-ака, — в утробе водочный червь шевелится. Опять нюхать поплелся. — Плаги-ака покачала головой, протянула лошади пучок сена. — Ешь, бессловесная, ешь. Хомут не сходил с шеи, а есть-то нечего было, бедняга.
На подводе с картошкой подъехал Кэргури.
— Плаги, сваха, али не принимают от стариков? — спросил он.
— Кладовщика нет, — ответила старуха. — Я вон Ягура искать послала, а он торопится, говорит, в поле семена везти.
Старуха приставила ладонь ко лбу, смотрела в сторону деревни.
— Вон идут они, должно быть.
— Коли так, то хорошо. — Старик, тихо покашливая, провел рукой по белой-белой бороде. — Внучка Хвекла пошла сажать в поле, а я зазвал школьников, воз живо насыпали.
Кэргури пощупал клубни.
— Да, в лето вступаем, уж и картофель начинает прорастать. Всему свое время, — в раздумье сказал он и, что-то вспомнив, нахмурился. — Мешкова встретил. Выпимши. Говорит, Шихранова провожаем. Как увидел, что я везу целый воз картошки, говорит: «Как это вы при Шихранове и на собрания не приходили, а теперь, видать, испугались?»
— Ну, а ты что? — спросила Плаги-ака.
— А я, — Кэргури погладил бороду, — а я говорю, для своих людей, для себя и постараться можно.
Изо дня в день становилось теплее, лишь по ночам еще было прохладно. Выйдешь в поле — не хочется возвращаться. Поднимаются озимые, и овес и пшеница уже зазеленели.
